Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Намиказе Минато

      Кабинет Хокаге в столь поздний час напоминает мавзолей. Тишина давит на уши, разбавляемая лишь мерным тиканьем часов и сухим треском догорающих свечей. Откидываюсь на спинку глубокого кресла, чувствуя, как каждая мышца тела протестует против этого вынужденного покоя. За последнюю неделю я спал от силы часов десять. Кожа, кажется, приобрела землистый оттенок, а под глазами залегли тени, которые не скрыть даже маской хладнокровия Четвертого Хокаге.       В воздухе висит тяжёлый запах старой бумаги, чернил и чего-то неуловимого — то ли озона, то ли гари. Прикрываю глаза, но вместо темноты перед внутренним взором снова и снова всплывают отчёты.       Данзо мёртв. И, честно говоря, не уверен, хочу ли знать правду. Врагов у него было столько, что список подозреваемых занял бы целую библиотеку. Если бы его смерть действительно была концом всего, а не началом настоящего кошмара.       Корень. Его подземная база…       Дети… Тени в человеческом обличье. Сейчас ими занимаются Яманака, пытаясь распутать узлы в их сознании, и Узумаки — в силу нашей специфической связи с фуиндзюцу, они лучше других понимают, как снимать те ужасающие печати, что блокировали эмоции и речь.       Вздыхаю, чувствуя привычную ноющую боль в груди. Наруто… А ведь она почти ничем не отличалась от этих детей… Вздрагиваю и быстро переключаю внимание не документы. С      топка папок слева. Старейшины. Хомура и Кохару. Люди, которые считали себя архитекторами Конохи, оказываются лишь приспособленцами, греющими руки у костра, который разводил Данзо. Арестованы. Их счета заморожены, дома опечатаны. Смерть или пожизненное заключение — вопрос, который я должен решить в ближайшее время. Но… Позже.       Перевожу взгляд на отчет из госпиталя. Очередной абсурд.       Итачи Учиха. Гордость клана, мальчик, чьи таланты граничат с опасностью. Во время того инсценированного мятежа, который, как выясняется, был лишь ширмой для более глубоких игр, он неизвестно как попавший под контроль сознания Данзо… похищен? «Безликими».       Кто это такие — разведка молчит. На них ничего. Появились из воздуха и так же растворились. То что они смогли так быстро среагировать на неожиданную ситуацию означает, что они были где-то в деревне. И это единственное, к чему мы смогли прийти…       Итачи через пару дней назад его вернули. Оставили на пороге госпиталя, укрытый заботливо? каким-то пледом. Жив, здоров, никаких следов физического насилия или чакро-истощения. Но он не просыпается.       А рядом с ним… Шисуи. Их так и поместили в одну палату.       Тру виски, чувствуя, как пульсирует жила на лбу. Шиссуи Учиха во время миссии он потерял глаз в схватке с неизвестным и последние несколько недель ходил сам не свой. В виду последних событий я приказал и его проверить, потому что потерянный глаз оказался в глазнице. Как? Почему?       Кто-то играет с нами, как с пешками на доске, даже не показываясь на сцене. Крайне неприятное чувство, словно я не хозяин деревни… Нет… Словно я недостаточно компетентен… Настолько что мне помогают из тени… Что я тогда делаю на посту Хокаге, если у меня под боком происходит подобное?       Провожу ладонью по лицу. Пальцы дрожат. Заставляю руку замереть — бесполезно. Документы о Корне, отчёт о старейшинах, справка из госпиталя… Всё сливается в одно грязное пятно. Тошнит… Чувствую себя не хозяином деревни. Пешкой, которую кто-то двигает, даже не спрашивая. Что я тогда делаю на посту Хокаге?       Поднимаюсь, подхожу к окну и отдёргиваю штору и открываю окно настежь, вдыхая сырой осенний воздух Конохи. Коноха спит. Тихие улочки, свет редких фонарей.       — Минато-сама? — тихий голос Анбу звучит за спиной.       — Входи. — устало, приваливаюсь к оконной раме, складывая руки на груди.       — Из госпиталя доложили. Итачи Учиха пришел в сознание. — Молодой шиноби в маске кота опускается на одно колено. Выдыхаю на несколько секунд прикрывая глаза. — Яманака сообщили, что он не помнит ничего с момента, как Безликая принудительно выключила его шаринган и погрузила в сон. Последнее что помнит, Шиссуи-сан помнит — он сидел в Ичираку… Он хотел куда-то пойти, но всё смазалось после того, как он сделал несколько шагов. Последнее что мелькало в его памяти дети… Учиха Саске, Сабаку-ну Гаара, Намиказе Наруто и Менма. Но они никак не контактировали.       — Ясно. — потираю устало переносицу…       В голове сплошной вакуум, оглушающий своей пустотой, когда взгляд цепляется за свёрток на полированном столике. Крафт-бумага, перевязанная толстой, почти грубой льняной верёвкой — небрежно, но крепко. Какаши принёс его ещё вчера днём, швырнув на стол с видом человека, которому поручили нежеланную миссию, и бросил в пространство невнятное, почти обиженное: «Ангел просил передать.»       Ангел.       В тот момент фраза проскользнула мимо сознания, не зацепив ничего, кроме мимолётного раздражения. Сейчас же слова Какаши эхом отдаются в тишине кабинета, привлекая к себе. Медленно подхожу к столику. Каждый шаг даётся с трудом, словно гравитация внезапно утроилась. Чуть покачиваюсь от подступающей слабости, от голода, от хронической усталости, что въелась в кости. Лента, обёртка. Пальцы, непослушные и тяжёлые, развязывают узел, разворачивают плотную бумагу. Под ней — альбом. Большой, в кожаном переплёте, с тиснёным узором на обложке. Медлю. Кончики пальцев оглаживают замысловатый орнамент. Предчувствие — холодное, липкое — сковывает грудь. Вдыхаю поглубже. Открываю первую страницу.       Менма.       Мир останавливается. Это она. Моя младшая дочь. Маленькая, смешная, с погремушкой. Пухлые щёки, огромные голубые глаза, бездонное любопытство. И улыбка — широкая, беззубая, искренняя.       Вторая страница — она же, в ходунках. Хмурит носик, сосредоточившись на покорении нескольких шагов.       Третья — Наруто. Кухня. Стульчик, розовый фартук, завязанный неправильно. Она помешивает что-то в кастрюле, сосредоточенная, почти серьёзная. Волосы собраны в неаккуратный хвост, несколько прядей выбились, щекочут шею.       На заднем плане — Саске. Сидит за столом, облокотившись на спинку стула. Не смотрит в камеру. Смотрит на неё. На его губах — лёгкая, почти незаметная улыбка. Он смотрит на неё так, как я никогда не умел. С трепетом. С очевидной привязанностью.       Листаю дальше. И дальше.       Фотографии текут рекой, ускоряя бег с каждым поворотом страницы. Я не успеваю вглядываться в каждую — их слишком много. Мелькают лица, комнаты, игрушки, размытые движения.       Вот Наруто, чуть согнувшись, держит Менму за ручки, учит ходить. Вот Саске читает книгу, привалившись к спинке дивана, расслабленный, почти домашний. Наруто устроилась у него на коленях, голова на плече. Менма спит у неё на животе, обхватив маленькими ручками майку.       День рождения. Неряшливый торт — крем размазан неровно, свечи покосятся, но выглядит празднично. Наруто перепачкана в креме, блестит от счастья. Из-под стола выглядывает заинтересованная младшая, в руках — миска с остатками сладкого.       Менма в песочнице, вся перепачканная, высунула язык от усердия. Рядом Наруто с ножом в одной руке и морковкой в другой — взгляд такой, что лучше не подходить. Саске привалился к дереву, задумчивый, сонный.       Некоторые фотографии сделаны так близко, что можно рассмотреть риснички на глазах.       Одна страница, вторая, пятая, десятая, двадцатая…       Два с половиной года. Целая жизнь.       Закрываю альбом с глухим стуком и откладываю его в сторону на диван, подальше с поля зрения, пока сам, уперев локти в колени, сгорбливаюсь, опуская голову и зарываясь пальцами в волосы. В груди — не боль. Что-то большее. Бездна, которую я сам вырыл, отгородившись от мира. От них.       Подарок. Какое заблуждение. Это не подарок. Это… Бомба в красивой обёртке, которая взорвалась у меня в руках.       Два с половиной года жизни, упакованные в плотные листы. Два с половиной года, в которых меня не было.       В горле пересыхает. Тянусь к стакану воды — рука дрожит. Вода расплёскивается по столу, оставляя тёмное пятно. Не вытираю. Смотрю, как оно медленно расползается по полированной поверхности. Выдыхаю. Медленно, с хрипом, будто воздух выходит из пробитых лёгких.       Отстраняюсь от стола. Сердце бьётся тяжело, неровно. В голове снова нарастает тот же мучительный вакуум. Но теперь он не пуст. Он заполнен их смехом, их лицами, их жизнью, которая прошла мимо.       Этот холод — теперь он действительно мой.       Моё наказание.       Мой Ангел-Палач.