Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Узумаки Наруто

      Сидя на диване, смотрю, как бледное лицо Саске постепенно розовеет, а его напряжённое тело медленно, словно тающий воск, расслабляется. Пронзительный холод, который обычно исходит от него, — защитная броня, воздвигнутая после резни, — наконец отступает, сменяясь едва заметным теплом. Его дыхание, прежде прерывистое и неровное, становится ровным и глубоким.       Уголки губ дрожат в слабой улыбке. Ничего не могу с собой поделать: протягиваю руку и начинаю гладить его по голове, ощущая под пальцами удивительную мягкость непослушных чёрных прядей. В этот момент он кажется таким хрупким. Острое напоминание о пропасти, на краю которой он так долго стоял.       Не могу сказать, что до конца его понимаю. Мои родители не погибли у меня на глазах от рук любимого брата. Но когда в прошлой жизни я столкнулась с образами Кушины и Минато в собственном подсознании, от нахлынувших эмоций кружилась голова.       С мамой оказалось проще. Она — источник искренних эмоций, раскалённое добела солнце прямоты и объятий. Но с Минато... ну, в общем.       Осознать, что твой собственный отец обрёк тебя на тяжёлую жизнь, запечатал в твоём животе настоящую катастрофу и ждал, что ты станешь героем... это тяжело принять. Даже если по итогу я им стала. Или, может быть, самым трудным было не само бремя, а осознание того, что я не просто какая-то сирота. Мой отец — Четвертый Хокаге, «Жёлтая вспышка», легендарная личность, которой я восхищалась в детстве. Узнать, что человек на памятнике — это тот, кто пожертвовал твоим детством ради «высшего блага»?       Восхищение, ненависть, любовь — всё это смешивается в горько-сладком коктейле, который я пью до сих пор.       Тут... не знаю, как отнесусь к открытому взаимодействию с ним без маски Безликой. Буду ли я осторожничать? Или поступлю так, как поступаю всегда, — ворвусь, как слон в посудную лавку? В конце концов, он и есть Хокаге. Если я оплошаю, если моя «взрослая» сущность проявит себя слишком явно, я вполне могу оказаться в комнате для допросов.       Хотя. Ха-ха. Что может быть подозрительнее, чем немая дочь, которую якобы заперли в специальной комнате, а теперь она бродит по деревне и преуспевает в Академии, глядя на мир глазами генерала-ветерана? Моя жизнь — это фарс, а я в нём главный комик.       Так что я подозревала, что ситуация с не свершившимся переворотом и Данзо — и весь этот клубок лжи вокруг Учиха — станет для него переломным моментом. Я не знала, как именно это проявится, но чувствовала: что-то должно произойти. Незыблемая конструкция его души была построена на фундаменте ложной истории: вытащи один кирпичик — всё разрушится.       И это происходит.       Оглядываюсь на Саске. Мягко прикасаюсь пальцем к его щеке, слегка надавливая, наблюдая за тем, как его лицо меняется. Безмятежное. Челюсть, обычно сжатая в жёсткую линию, расслабилась. Протягиваю руку и аккуратно заправляю выбившуюся прядь ему за ухо.       Кажется, апатии станет меньше и взгляд станет не таким «отсутствующим» при виде очередного представителя Учиха. Радует, что у него есть надежда вырваться из череды проклятий, которые на протяжении многих поколений сковывали клан.       Осторожно сползаю с дивана. Ноги касаются пола с тихим стуком. Беру с кресла запасную подушку и мягкое вязаное одеяло и укрываю его, чтобы не проснулся с затёкшей шеей или замёрзшим. Приходится встать на цыпочки, чтобы подоткнуть одеяло у плеча — диван широкий, а я мелкая.       Задерживаюсь на секунду, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь. Замечаю на кофейном столике свой верный блокнот и ручку. Быстрым, отточенным движением пишу: «Ушла прогуляться». Делаю паузу, а затем рисую мисочку с раменом и улыбающееся лицо.       Прохладный осенний воздух мягко проходит по лицу. Скрип входной калитки — и на пороге стоят Гаара, Менма и Сова с пакетами. Кажется, набрали больше, чем нужно. Наверняка чтобы подольше побыть вдали от дома. Расплываюсь в благодарной улыбке и срываюсь с места, жестикулируя о рамене.       — А Сеске? — закономерно интересуется Гаара, но его отвлекает Менма, которая уже загорелась идеей поесть рамен. — Пакеты в дом.

***

      Мы подходим к «Ичираку» шумной, почти комичной процессией. Менма, как всегда, несётся впереди, её крошечные сандалии звонко стучат по мощёной дороге. Гаара, который выглядит как маленький мудрец, решивший взглянуть на мир бренных людей, невозмутимо плетётся позади, иногда распугивая прохожих взглядом, чтобы те не столкнулись с Менмой. Я же пританцовываю, предвкушая порцию свиного рамена с двойной порцией побегов бамбука.       — Кто пришёл! — Старик Теучи встречает нас привычной добродушной улыбкой. Я тут же начинаю активно жестикулировать, приветствуя. — Так... Сегодня вас меньше. Или мне кажется? — он наклоняется над прилавком, показательно считая нас.       — Саа-куу, бое... Бо-бо! — Менма театрально разыгрывает, как Саске, покачиваясь, падает на диван со страдальческим лицом. Я хрюкаю от смеха, стараясь подсадить малышку на стул — руки короткие, неудобно. Гаара помогает, снова делая нам ступеньки из песка.       — Двойная порция побегов бамбука? — Я согласно киваю, складывая руки на столе и устраивая на них подбородок, прикрывая глаза, наслаждаясь ароматами готовящейся еды. — Шиссуи-кун... — Услышав имя, приходится открыть глаза и обратить внимание на парня, который сидит на другом конце стола. — Тебе бы отдохнуть... — Ссутулившийся, он ест очень медленно, как будто спит или сильно погружён в свои мысли.       — Вот ведь... — В ауре читается такое отчаяние, что даже воздух вокруг него кажется густым и серым.       — Удачно это мы заглянули. — Переглядываюсь с Гаарой. Тот едва заметно кивает. Операция «Спасение рядового Учихи» начинается.       Пока Теучи готовит нам троим лапшу, Шиссуи заканчивает с миской, поднимается из-за стола, но не успевает сделать и нескольких шагов, как я накладываю на него чары сокрытия и сна. Шисуи замирает. Его тело обмякает, глаза начинают закрываться. Он по инерции пытается сделать шаг, но ноги подкашиваются. В эту секунду Гаара демонстрирует настоящее мастерство. Тонкие, словно змеи, полосы песка бесшумно поднимаются из сумки, подхватывают Шисуи под локти и спину, не давая ему упасть или издать хоть звук.       Он не падает — просто зависает в воздухе, словно кукла на невидимых нитях.       — Мешок с картошкой. — Гаара выглядит так, будто таскает тяжёлые документы в кабинете. Я хихикаю в подсознании.       Теучи, не замечая ничего подозрительного, ставит перед нами тарелки с парой порций рамена, аромат которых тут же смешивается с запахом наших «покров». Мы втроём встаём и набрасываемся на еду, а Гаара всё ещё удерживает Шиссуи.

***

      В подвале пахнет сушёной полынью, стерильностью. Лампа над кушеткой слегка гудит, отбрасывая резкие ломаные тени на кирпичные стены. В этом свете моё нынешнее тело кажется совсем крошечным, почти нелепым. Тонкие детские пальцы, узкие запястья... Глядя на них, сложно поверить, что когда-нибудь они будут легко лишать кого-то жизни.       Шисуи спит. Цвет его лица начал меняться: от землисто-серого, почти трупного, к бледно-розовому. Жизнь возвращается к нему неохотно, по капле, но возвращается. Его дыхание — мерный метроном в этой тишине. Сонное заклинание, которое я сплела, рассчитано на три дня полного беспамятства.       Гаара стоит у стены, тенью вклинившись в пространство. Его руки скрещены на груди, взгляд устремлён на меня. В этом семилетнем мальчике с трудом угадывается взрослый мужчина, Казекаге, привыкший нести на своих плечах судьбу целой пустыни.       — Он просто спит. — Перевожу взгляд с Гаары на Шисуи и пожимаю плечами.       Достаю из сумки банку. В прозрачном растворе плавает глаз — подарок Саске, вырванный из лап Данзо. Мутный, белесый, он выглядит бесполезным куском плоти, но внутри него спит сила, способная переписать реальность. Котоамацуками. Оружие, которое едва не погубило своего владельца.       — А Итачи? — Голос Гаары тихий, едва различимый в гуле лампы. Он кивает на соседнюю кушетку, на которой лежит Итачи. Его состояние немногим лучше. Бледный, измождённый.       — Тоже под чарами. - Подхожу к нему, проверяю пульс на шее. Стабилен. Дыхание ровное, зрачки под веками неподвижны. Чувствую себя странно — как архитектор, который решил перестроить здание, не спросив согласия жильцов. Но у нас нет времени на этические дебаты.       Гаара делает шаг вперёд, его любопытство почти осязаемо. Он никогда не видел некромантию в действии. По правде говоря, с тех пор как призвала тех несчастных скелетов, такой уж надобности в некромантии больше не было. Так что я тоже впервые использую её как Узумаки Наруто.       Мои пальцы касаются лица Итачи. Кожа прохладная, как влажный шёлк. Аккуратно вскрываю его глазницу. Глазное яблоко выходит без сопротивления, словно только и ждало этого момента. Ни крови, ни рваных тканей. Только тихий шёпот магии в голове.       Вкладываю в пустую глазницу Итачи глаз Шисуи — тот самый, из банки. А глаз Итачи, уже начинающий терять тепло, переходит к Шисуи. Это похоже на сложный танец, где каждый шаг выверен до миллиметра. Пальцы — детские, короткие — но помнят движения.       Магия струится по рукам. Холодная, как озёрная вода в ноябре, но в то же время невероятно живая, податливая. Чувствую, как ткани начинают вибрировать под пальцами. Нервные окончания, тонкие, как паутина, тянутся друг к другу, узнавая «своих». Капилляры прорастают сквозь мёртвую плоть, наполняя её кровью, оживляя, приручая. Это не просто трансплантация — это слияние двух судеб.       Ещё раз. Глаза встают на место. Идеально. Ни швов, ни рубцов, ни малейшего воспаления. Отстраняюсь и тыльной стороной ладони вытираю пот со лба. Ладонь маленькая — приходится провести дважды. Зрачки у обоих пока мутные, подёрнутые пеленой магического сна, но это временно. Через пару дней они откроют глаза и увидят мир. И, возможно, этот мир станет для них чуть понятнее.       — Всё. — Выпрямляюсь, чувствуя, как хрустят суставы. Гаара кивает, не теряя своего спокойного, профессионального любопытства стратега. — Хвостатые помогут. — Потягиваюсь, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь в мышцах. — Перенесут их в госпиталь под покровом скрывающей магии.       — А если спросят, откуда они взялись? — Гаара приподнимает бровь.       Криво усмехаюсь. На детском лице эта усмешка, должно быть, выглядит жутковато.       — У кого? — Заинтересованно приподнимаю бровь и немного склоняю голову к плечу. Словно хвостатые останутся на пороге и будут что-то кому-то объяснять. Ну-ну. — Мы своё дело сделали с избытком. Остальное — забота взрослых. — Гаара понимающе щурится. — Пойдём. — Касаюсь плеча Гаары. Рука маленькая — приходится тянуться вверх. — Скоро ужин. Кушина не любит, когда мы опаздываем.       Он ничего не говорит, только слегка наклоняет голову. Мы выходим в коридор, оставляя свои секреты внизу, в подвале, где им и место.