Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Учиха Саске

      Тишина дома заполняет всё вокруг. Выходной. Наверное, стоит выйти, прогуляться. В магазин надо. А я хожу из комнаты в комнату, словно ударенный обухом, и никак не могу ни в чём сориентироваться. Ноги тяжёлые, будто к каждой привязали по мешку с песком. Пол то уходит из-под ног, то медленно поднимается навстречу — не падаю только потому, что двигаюсь почти на автомате. Всё происходящее ощущается каким-то не таким.       Странно. Я не устал. Не болен. А тело — чужое.       Останавливаюсь, тру лицо ладонями, глубоко дышу. Не помогает. Внутри что-то щёлкает — и я просто сажусь рядом с Менмой, начиная собирать из кубиков какой-то домик. Пальцы слушаются плохо — детские, короткие, — кубики выскальзывают, но я не обращаю внимания. Чувствую взгляды — Наруто, Гаары. Даже Менма отложила свои игрушки.       — Ты уверена, что он в порядке? — Голос Гаары должен быть громким, но пробивается сквозь моё сознание, как сквозь толщу воды: глухо, с задержкой. Медленно поворачиваю голову в его сторону, держа кубик в руках. Наблюдаю за тем, как Наруто что-то жестикулирует и… я не слышу её. — Хмм. Кажется, ты права, — доносится до меня обрывок фразы Гаары.       Наруто поднимается, подходит, садится напротив, пригладив юбку к ногам и сложив руки на коленки. Кладёт голову набок, глядя мне в глаза. Я смотрю на её ладонь, потом в глаза. Она улыбается — едва заметно, краешком губ. И расстояние такое, что протяни руку — дотронешься.       Чистая бескрайняя гладь летнего озера в её глазах. Она протягивает мне руку — ненавязчиво, с едва заметной улыбкой, которая становится шире, когда я отвечаю. Меня дёргают на себя, поднимая, и я чувствую, как мои плечи — чужие, не мои, будто приставленные, — медленно оттаивают в её объятиях.       — Выдохни. — Её голос отдаётся гулом в пустоте и слышится, как шёпот ветра. Выдыхаю. Не помогает, но приятно. — Ну наконец-то. — Её маленькая ладошка проходится по моей спине. Аромат солнца и апельсинов ударяет в нос, щекочется мягкой прядью волос. — Ты в порядке? — Она отлипает, снова заглядывает в глаза, обхватывает моё лицо тёплыми ладошками. Взгляд становится смешливым, и ладошки сдавливают мои щёки, делая на моём лице смешные рожицы. — Ты закрылся и ни на кого не реагировал. Видимо, ситуация с Данзо сильно ударила по тебе. — Выдыхает и качает головой.       — Нет. Вроде нет. — Мотаю головой, но в этом чувствуется неуверенность. Она смотрит всё так же пристально, пытливо. Кажется, заглядывает в душу. В груди холодеет, пальцы сжимаются, но она не отпускает мою руку.       — Идём. — Поднимается на ноги, не отпуская моей руки. Такая тёплая. Или это моя рука такая холодная? — Гаара, Менма на тебе. — Бросает через плечо и, сняв с вешалки кофты, бросает их в него. Он молчит, посматривает на нас с интересом, но выполняет без лишних вопросов. — Одеваться будешь? Лучше одеться. На улице сегодня холоднее. — Опускаю взгляд на наши соединённые руки. Отпускать не хочется. — Эй. Я могу дать тебе другую руку. — Она показывает вторую, которая уже в рукаве. И кажется, я отмираю. Отпускаю руку и сам помогаю ей одеться, а она мне. Движения спотыкаются, не совпадают — пальцы короткие, пуговицы мелкие, — я ловлю её пальцы, застёгивая. Она усмехается, не убирает руку. И это ощущается как-то слишком странно. Будто мы учимся быть рядом заново. — Идём, — повторяет она, и теперь в её голосе нет вопроса. Только спокойная, уверенная сила.       Смотрю на Гаару. Он молча кивает — одними глазами. Менма уже на его руках, завёрнутая в кофту, и лопочет что-то про «гулять, гулять». Мы выходим на улицу. Холодный воздух обжигает лёгкие. Небо высокое, чистое, но солнце уже не греет — только слепит глаза. Делаю шаг, другой. Наруто рядом. Молчит. Не пытается говорить. Просто идёт.

***

      Воздух холодный, ветер дует в лицо, но я почти ничего не чувствую. Ноги идут сами. Наруто рядом — её рука в моей, тёплая, живая. Смотрю на неё краем глаза — она не смотрит на меня, смотрит вперёд, на дорогу. Молчит. Не пытается заговорить.       Хорошо. Не надо ничего говорить.       Чувствую, как воздух входит в лёгкие и выходит из них. Всё то же самое. Но не так. Раньше воздух был плотным, густым — как вода, в которой тяжело дышать. А сейчас — пустота. Почему-то я чувствую лёгкость. Слишком легко. Словно с меня сняли мешок, которого я не замечал, потому что носил его всегда. И теперь я не знаю, куда деть руки, куда деть плечи, как вообще стоять прямо.       Спотыкаюсь, зацепившись за маленький камень, — ноги короче, чем привык мозг, — но меня поддерживает песок Гаары. Внезапно цепляюсь за траву под ногами. Смотрю вниз, вижу каждую травинку, каждую трещинку в земле. Раньше я бы этого не заметил. Раньше я бы прошёл мимо, не глядя. А сейчас — зачем я смотрю? Не знаю. Просто смотрю.       — Ты как? — Наруто поворачивает голову, смотрит на меня, щурится.       — Не знаю, — отвечаю. И это правда.       Потому что я не знаю. Не знаю, что со мной. Почему тело плохо слушается, почему мысли текут медленно, как смола. Почему я не могу заставить себя смотреть вперёд, а не вниз. Почему её рука в моей — единственное, что удерживает меня на земле.       — Дыши.       Дышу. Глубоко, животом. Воздух обжигает горло — холодный, сухой. Но внутри не холодно. Пусто. Тепло только там, где её пальцы касаются моих.       — Нормально.       Она улыбается — понимающе, без насмешки. Не верит, но не спорит. Только крепче сжимает мою руку. Смотрит вперёд. И — идёт. Рядом.       Мы идём вдоль забора, мимо деревьев, чьи ветви напоминают скрюченные пальцы стариков. Кусты вдоль тропинки уже начали желтеть, сбрасывая сухую листву, которая смешно шуршит под нашими маленькими сандалиями.       Ветер треплет волосы, забирается под воротник, холодит шею. Смотрю на небо — высокое, бескрайнее, пронзительно голубое, с редкими перистыми облаками. Раньше оно казалось потолком, который давит сверху тяжестью ответственности, крови, долга. А сейчас — просто небо.       Странно.       — Мне… — начинаю я и замолкаю. Не знаю, как сказать. Слова кажутся лишними, неповоротливыми, словно они не предназначены для детских губ. Она не торопит. Ждёт. — Мне кажется, я впервые вижу этот мир. — Сам не верю своим словам, но это правда.       Наруто останавливается. Мы стоим на краю двора, где трава колышется под порывами ветра, словно кланяясь бесконечному небу. Она поворачивается ко мне. В её глазах — странная глубина. В свои семь лет она смотрит так, словно видела, как рождаются и умирают эпохи.       — Может быть, — тихо говорит она. — Ты впервые видишь его без того, что закрывало обзор.       Молчу. В груди тепло — не от её руки, а откуда-то изнутри.       Гаара с Менмой впереди — малышка тянет его за волосы, а он терпит, только плечи напряжены. Гаара выглядит как обычный мальчик, хотя я помню, какой зверь спал в нём. Помню тяжесть его песка, его жажду крови. Сейчас он просто останавливается, чтобы вытащить из её пальцев клок своих рыжих волос, и на его лице читается не досада, а лёгкое, почти неуловимое любопытство. Наруто усмехается и качает головой. Я тоже почти улыбаюсь — сам не знаю чему.       — Нам надо бы в магазин… — Гаара говорит как бы между делом, но замолкает, сталкиваясь со мной взглядом. Пристальным. — Саске? — Медленно киваю. Наруто машет куда-то рукой, и рядом появляются АНБУ. От них чувствуется интерес, но они ничего не говорят и не делают. — Коляску. — АНБУ поворачиваются в сторону маленького Гаары и немного погодя отправляются домой.       — Не переживай. Каждый может не выспаться. — Зачем она мне это говорит? Словно меня будет беспокоить, кто и что обо мне подумает. Когда в последний раз такое было? — Мммм. В детстве. — Фыркает и оставляет мне на лбу щелбан. — В детстве ты был очень напыщенным и часто хвастался братом. А когда у тебя не получалось показать результат лучше него — сильно злился и очень обижался, когда тебя сравнивали с братом. — Она прикрывает рот ладошкой, немного потряхивая плечами от смеха, тогда как я смотрю на неё удивлённо. Разве такое было? — Память девичья, Учиха? Для склероза рановато… — Она явно собиралась посмеяться, но вместо этого застывает на месте и начинает сильнее вглядываться в мои глаза. — Ты правда не помнишь? Вот ведь… Ты был таким милым…       — Вы идёте? — Нас отвлекает окрик Гаары, который уже пристегнул Менму и просто стоит, ждёт.       — Извини. Можешь сходить с АНБУ. — Она показывает умоляющий жест и через пару секунд передаёт небольшой список с продуктами. Гаара ничего не говорит, просто забирает с собой Менму и одного из АНБУ, оставляя нас дома. — Идём.

***

      Мать стоит передо мной, залитая утренним светом, пробивающимся сквозь бумажные ширмы. Она поправляет мне воротник. Её движения — невероятно точные и в то же время лёгкие. Пальцы — мягкие, чуть прохладные, пахнут чем-то домашним и спокойным.       — Саске… — произносит она. Смотрю на неё снизу вверх — приходится задирать голову: она кажется невероятно высокой. У неё изящная осанка. И этот запах… Лаванда. Тонкий, едва уловимый аромат, который в моей прошлой жизни не задерживался дольше секунды. Он наполняет лёгкие, вытесняя что-то очень горькое. — Не обязательно быть первым, — тихо говорит она, разглаживая складку на моём плече.       Я киваю, но внутри всё кипит от желания доказать обратное. Я хочу быть лучшим, чтобы его взгляд наконец остановился на мне. Сейчас я тоже киваю. Я всё ещё не до конца понимаю, что значит «не быть первым», и на языке крутится: «Вся моя жизнь — это гонка на выживание».       В груди что-то сжимается, заставляя стиснуть ткань. И я отворачиваюсь, неожиданно оказываясь в кабинете отца, который всегда был для меня храмом строгости. Дождь за окном мерно стучит по крыше, создавая ритм, под который обычно выносятся приговоры. Отец ставит передо мной чашку чая. Керамика старая, с едва заметной трещиной у края.       — Видишь? — он указывает на этот изъян. — Один скол портит всю форму. В технике то же самое. Ты должен быть безупречен.       Я злюсь. Он нарочно ищет, к чему придраться. Он видит во мне лишь инструмент, который нужно заточить?       Но сейчас эта злость спадает. Я смотрю не на чашку. Я смотрю на его руки. Крупные, твёрдые, с огрубевшей от тренировок кожей. И его взгляд… Он смотрит не на чашку. Он смотрит на меня. Глава клана, человек, на чьих плечах лежит судьба сотен людей, тратит время на то, чтобы пить чай с семилетним ребёнком. Это его молчаливое «я здесь». И это «я здесь» сейчас кажется мне важнее всех похвал.       Моргаю всего раз — и тут же оказываюсь на тренировочной площадке. Она пахнет сухой травой и пылью. Кленовые листья кружатся в воздухе, словно маленькие оранжевые кораблики. Итачи стоит в центре, воплощение грации и смертоносности.       Он сбивает стрекозу движением настолько быстрым, что глаз едва успевает уловить вспышку. Но он не убивает её. Насекомое аккуратно прижато краем листа к стволу дерева. Почти нежно.       Я прыгаю вокруг него, полный обожания.       — Итачи! Ты лучший!       Он поворачивается ко мне. Подходит и привычным движением тычет двумя пальцами в мой лоб.       — В следующий раз, Саске.       Больно. Глупая, детская боль. Но я улыбаюсь. Потому что это его жест. Дистанция, которая на самом деле оказывается самой тесной связью. Ощутив кожей этот толчок, я чувствую странный прилив тепла. Это как возвращение домой.       Домой…       Она…       Берег реки. Я отрабатываю технику, пытаясь превратить лёгкие в кузнечные мехи. Она сидит на другом берегу. Мокрая, растрёпанная, со сбитыми коленками. Пытается поймать рыбу руками, и, судя по выражению её лица, рыба явно выигрывает этот раунд.       — Эй, Учиха! — кричит она, заметив меня. — Хватит дуться! Покажи, на что ты действительно способен!       Складываю печати. Огненный шар проносится над зеркальной гладью воды, заставляя реку зашипеть и выпустить облако пара.       — Круто! — орёт она, вскакивая на ноги. Её глаза широко раскрыты. В них нет зависти, нет того тяжёлого восхищения, которое позже будут испытывать мои поклонники. Это чистый детский восторг. Искренность, которая не требует ничего взамен. — Я тоже так смогу! Обязательно смогу! — она грозит мне кулаком, сияя так, будто сама только что выдохнула солнце.       Усмехаюсь. Хочу сказать что-то про «бестолковую неудачницу» — но слова не идут. Внутри разливается странное чувство. Не злость. Не презрение. Просто — тепло. Оно не моё. Оно приходит извне — от её крика, от её мокрых сандалий, от её абсолютной уверенности в том, что мир — прекрасное место для соревнований.       Я стою на берегу, сжимая в руке остывающие угли чакры, и чувствую, как что-то оттаивает там, где я даже не знал, что есть лёд.       Мир меняется. На подёрнутых пеленой серой дымки воспоминаниях неожиданно краски становятся ярче. Оборачиваюсь, всё ещё видя улыбающуюся во все тридцать два зуба Наруто, от которой буквально расходятся яркие полосы. Словно она и есть источник этих красок. И в ней их так много, что они безнадёжно проливаются на мир.       Мама… Она улыбается сама себе, думая, что никто не видит. Напевает старую, почти забытую колыбельную, нарезая овощи для ужина. А потом смотрит на отца, когда тот читает свитки, и в этом взгляде — столько невысказанного доверия и тихой печали, что мне становится неловко. Я отвожу глаза, но тепло уже разлилось под рёбрами, не спрашивая разрешения.       Отец. Не глава клана, не суровый наставник. Мужчина, который зажат между долгом перед кланом и любовью к сыновьям. Он не знает, как сказать, поэтому молчит. Он не знает, как обнять, поэтому проверяет мои печати, поправляет стойку, заставляет повторять технику снова и снова. Его любовь — в трещине на старой чашке, в дожде за окном, в том, что он рядом. Даже когда я злюсь, даже когда не вижу.       Итачи. Он ждёт меня, когда я спотыкаюсь на лесной тропе. Не оборачивается, не протягивает руку. Просто стоит на месте. Даёт мне возможность справиться самому, но не позволяет остаться одному. И я бегу за ним, задыхаясь, потому что знаю: он не уйдёт. Он — мой горизонт, моя мера всего. Даже когда я ненавидел его, я равнялся на него.       В груди становится горячо. Но это не обжигающее пламя Чидори, не чёрный огонь Аматэрасу. Это тепло приходит извне — из рук матери, из молчания отца, из голоса той девочки у реки. Оно не спрашивает, кто я и сколько мне лет. Оно просто вливается в пустоту, заполняя те углы, которые я считал навсегда мёртвыми.       Я смотрю на эти картинки, на эту жизнь, которая была моей и которую я когда-то променял на месть. Я не узнаю того маленького Саске — злого, обиженного, готового сжечь мир. Он чужой. Но я, взрослый мужчина, который остался в теле ребёнка, вдруг понимаю: я не хочу уходить. Пусть это сон, иллюзия, шутка высших сил — я остаюсь.       Прохладный пол под босыми ногами. Маленькими, детскими — я смотрю на них и почему-то не отвожу взгляд. Шум дождя, который не предвещает беды. Запах лаванды, который я забыл, а теперь он возвращается, заполняя лёгкие живым, тёплым воздухом. Закрываю глаза, позволяя этому чужому, забытому теплу окончательно заполнить пустоту внутри. И впервые за очень долгое время я не иронизирую, не защищаюсь, не доказываю. Я просто дышу.       — Саске, ты идёшь ужинать? — доносится из коридора голос матери.       Открываю глаза. Мои маленькие руки мелко дрожат — не от холода, не от страха. Просто — от избытка того, что я не умею называть. А на лице медленно, непривычно расплывается улыбка.       — Да, мама. Иду.       Я больше не хочу быть первым. Я хочу быть здесь. С ними. В этом доме. В этой жизни, которая когда-то была моей, а теперь стала — снова.