Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Учиха Фугаку

      Шумно. Из окна второго этажа доносятся голоса детей, которые пытаются не то играть, не то спорить.       Младший, кажется, его зовут Такеши, прыгает вокруг старшего брата, размахивая деревянным мечом. Он кричит, требует внимания, нападает, спотыкается и снова бросается в бой. Старший поначалу лишь отмахивается, на его лице читается скука, которую может позволить себе только подросток, считающий себя слишком взрослым для игр. Но вот он сдаётся. Улыбается, перехватывает палку и делает выпад. Младший заливается звонким смехом.       Медленно откладываю перо. Капля чернил срывается с кончика и расплывается на бумаге уродливым пятном, похожим на чью-то тень.       Ставлю локти на стол, сцепляю пальцы в замок и кладу на них подбородок. В груди шевелится что-то холодное и неприятное. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел что-то подобное между своими сыновьями. Хаяка, например, часто крутится вокруг Итачи, и тот неизменно терпелив с ней, как и подобает гению и наследнику. Но Итачи и Саске?       Нет. В памяти всплывают лишь покрытые пылью фрагменты.       «Когда ваши дети в последний раз о чем-то вас просили? Хвастались своими успехами? Говорили о подарках или о том, на кого хотят быть похожими?»       Глядя на соседских детей… Эти вопросы бьют почти наотмашь.       Встаю. Кресло тихо скрипит. Выхожу на балкон, подставляя лицо прохладному воздуху, в котором пахнет азотом и гарью от далёких кузниц.       Двор поместья пуст, если не считать Итачи. Он стоит напротив тренировочного столба, готовясь нанести серию ударов. Безупречные движения. Он отрабатывает связки тайцзицюань, плавно переходя из одной стойки в другую. Каждый удар — это законченная мысль, каждая пауза — это вдох. Как всегда идеален.       Внезапный шелест страниц отвлекает. Оборачиваюсь к дверям кабинета, но шторы неподвижны, а бумаги придавлены пресс-папье. Значит, звук доносится снаружи. Слегка перегибаюсь через перила балкона и смотрю вниз, на веранду первого этажа.       Саске.       Он прислонился спиной к опорному столбу, полностью погрузившись в чтение. На нём обычная одежда клана, тёмная и практичная. Волосы немного отросли, пряди падают на лоб, закрывая глаза. Он не убирает их рукой, а просто сдувает со лба коротким резким выдохом, когда они начинают мешать.       Выглядит… спокойным.       Раньше он вертел головой, как заведённый. Он следил за каждым движением Итачи, пожирая глазами каждое движение старшего брата. Пытался повторять, дёргался, путался в собственных ногах и кричал на весь двор: «Итачи, покажи!», «Итачи, научи!», «Итачи, смотри, я тоже так могу!». А потом обижался и надувал губы, если не получалось, а брат с этого смеялся.       Подрастёт — перестанет.       Действительно. Перестал.       — Отец. — Саске поднимает голову. Он не вздрогнул, не удивился моему присутствию. Он просто посмотрел вверх, и наши взгляды встретились.       Пожимаю плечами, прогоняя накативший дискомфорт. В этих глазах нет мольбы. Нет вызова. Я не могу прочесть их — и от этого тянет холодом между лопаток.       Постояв немного, использую шуншин, перемещаюсь в вихре листьев и через мгновение оказываюсь на веранде рядом с ним.       — Как дела в Академии? — спрашиваю я, присаживаясь на край веранды. Мой голос звучит слишком официально даже для меня самого.       Саске замирает. Растерянно моргает, поворачивая голову в мою сторону. Во взгляде читается такое искреннее недоумение, будто я только что заговорил на языке вымершей цивилизации.       — Нор… мально? — в его голосе нет уверенности. Мнётся. Трёт переносицу. Отводит взгляд.       Когда-то мне не нужно было ничего спрашивать. Он с порога засыпал меня рассказами о проведённом дне. Хотел, чтобы я заметил его успехи. Жаждал похвалы, как умирающий от жажды жаждет воды. Теперь этот голос исчез из нашего дома.       — Хочешь потренироваться? — Саске снова моргает. Его взгляд перебегает с меня на книгу, затем на Итачи, который продолжает заниматься, не обращая на нас внимания. Я поднимаюсь, выходя во двор. — Ты со мной, — уточняю, бросая на него взгляд. Итачи, заинтересованный разговором, останавливается на последнем ударе и оборачивается в нашу сторону.       Он колеблется. Пожимает плечами. Откладывает книгу — перевернув раскрытой стороной вниз — и поднимается. Выходит на середину двора и встаёт в ожидании меня. Стойка чуть вполоборота, центр тяжести смещён назад. Руки не подняты, не сжаты в кулаки — просто висят вдоль туловища. Взгляд не в лицо. В район груди.       Не шевелится. Стоит напротив, маленький, хрупкий, в спортивной одежде, но в его позе нет той детской суетливости, которую привычно видеть у сверстников его возраста.       — Нападай…те? — в нём нет ни вызова, ни страха. Но эта заминка. Звучит странно.       Делаю шаг. Пробный, медленный. Просто чтобы понять, как он отреагирует, где сейчас проходит граница его восприятия.       Саске уклоняется в сторону. Быстро, экономно, почти лениво. Кулак пролетает мимо, едва задев его плечо. Не бросается в контратаку, не пытается разорвать дистанцию. Просто смотрит. И в этом взгляде что-то такое, что заставляет насторожиться.       Ускоряюсь. Серия прямых ударов — не слишком сильных, но достаточно быстрых, чтобы заставить любого новичка запаниковать.       Саске не пытается блокировать в лоб. Уклоняется. Отклоняется, приседает, делает короткий шаг назад. Его движения нельзя назвать плавными — чувствуется, что тело не всегда слушается его воли. Иногда он запаздывает на долю секунды, в последний момент он неестественно изгибается, и удар проходит по касательной.       Успевает. Каждый раз.       Хм. Удар в корпус, ложный замах, подсечка. Саске парирует предплечьем — жёстко, сухо. Наши руки сталкиваются, давая ощущение и понимание, что его кости тоньше моих, а мышцы слабее, но он вкладывается в блок так, будто от этого зависит его жизнь. И это заставляет вглядываться внимательней.       Никакой игры. Никакого «отец же не ударит по-настоящему». Он держится так, словно я — враг, которого нужно пережить.       Продолжаю давить. Он отступает, и в его движениях появляется что-то новое — он не просто уклоняется, а плавно смещается к стойке с оружием, увлекая меня за собой. Итачи в этом возрасте был прямолинейнее. Отточенная техника, ничего лишнего. Саске двигается иначе. Словно экономит не движения — а себя.       Я понимаю это за мгновение до того, как он рванул с места.       Не к столбу — мимо него. Рука на ходу выхватила кунай из дерева, не сбавляя скорости, словно это движение было тысячу раз отрепетировано. Бросок. Короткий, резкий, без замаха, с использованием инерции моего собственного движения. Я едва успеваю отклонить голову.       Лезвие проносится у самого виска, обдав холодом стали, и оно с тихим, но уверенным стуком вонзается в деревянный столб за моей спиной.       — Неплохо, — Саске замирает. Его маленькие ладони слегка дрожат — от напряжения, а может, от усталости детских мышц, работающих на пределе. Смотрит на свои пустые руки, потом на меня. В его взгляде мелькает растерянность. Словно он на мгновение забыл, где находится и кто стоит перед ним.       По руке ощущается странный холодок, привлекая внимание. Чуть выше локтя — аккуратный надрез. Крови нет, но ткань рассечена идеально ровно. Когда успел? Первый — в столб, второй — в меня.       — М… — Он мнётся. — Перебор. — ведёт плечами, осматривает двор, словно видит его впервые.       — Когда научился? В следующий раз тренируйся со мной, Саске, — предлагает Итачи с тёплой улыбкой, кладя на его плечо свою руку, отчего он едва заметно вздрагивает. Он не привык к прикосновениям? — Я не такой суровый, как отец.       — Ты слишком много думаешь о мире во всем мире, даже когда бьёшь ногой в челюсть. — вдруг усмехнулся Саске. Это была первая искренняя эмоция за весь вечер, но и в ней сквозил чёрный юмор. Итачи рассмеялся, хотя в его смехе слышалась растерянность. — Научился… М… Наруто… — он немного ведёт плечом, словно хочет скинуть руку, но замирает на несколько секунд на полпути… — Спасибо за тренировку. — Коротко кланяется — движение правильное, но в нём чувствуется неловкость, которая пропитала последние несколько минут нашего общения. Он словно забыл, как правильно выражать почтение. — Я пойду.       — Угу… — Подхожу к столбу и вытаскиваю кунай. Лезвие — идеально заточенное. Итачи всегда следит за своим оружием. Верчу нож в руках, вспоминая траекторию броска.       Он не просто бросил его. Он рассчитал угол так, чтобы я не смог отбить его рукой, не рискуя получить ранение. Он заставил меня уклониться. Он контролировал пространство вокруг меня.

Учиха Саске

      Поднимаюсь в комнату, едва переставляя ноги. Каждый шаг отдаётся тупой пульсацией в висках. Опускаюсь на кровать — матрас кажется слишком мягким, почти предательским. Прислоняюсь затылком к стене. Деревянные панели непривычно холодны.       Выдох — рваный, почти болезненный. Закрываю глаза, позволяя темноте поглотить очертания комнаты. Моральное истощение всегда хуже физического, но сегодня они решили нанести двойной удар.       В голове — звонкая пустота. Это пугает больше, чем любая осознанная мысль. Когда мысли исчезают, остаётся только чистое ощущение «здесь и сейчас». А «здесь» мне пока не очень уютно.       Тело мелко подрагивает. Под кожей бегают колючие искры — нервная система пытается переварить тот объём чакры и ту скорость реакций, которые я попытался выжать из этого детского скелета. В руках нет силы. Пальцы едва слушаются: пытаюсь сжать их в кулаки — они лишь беспомощно скрючиваются. Детские пальцы. Короткие. Слабые.       Обычная тренировка. Просто спарринг с отцом на заднем дворе. А сил потратил столько, будто вернулся с затяжной миссии.       Кажется, снова слишком увлёкся. В очередной раз забыл, что в этом теле нет тех резервов и той плотности мышц, к которым привык разум. Мозг всё ещё оперирует категориями войны и выживания. Воспринял обычную отработку стоек слишком серьёзно. В какой-то момент, когда отец ускорился, перестал видеть в нём учителя. Включил инстинкт там, где нужно было просто показать технику.       Открываю глаза, медленно поворачиваю голову к окну. За стеклом уже стемнело. Прозрачная синева сумерек сменилась густой чернотой. Лишь местами её прорезают огни квартала — тёплые, жёлтые точки. Люди дома. Они живы.       Наруто недавно заметила: я стал спокойнее относиться к соклановцам. Во взгляде больше нет той ледяной отчуждённости. И я остался… Кажется, она права. Это пугает. Делает уязвимым.       Стены больше не давят на плечи. Призрачный запах старой крови — тот, что преследовал годами — исчез. Его сменили ароматы обычного дома, где люди не просто существуют, а живут. Снизу тянет жареной рыбой — мама опять готовит что-то особенное. Пахнет благовониями, чистым деревом и свежевыстиранным хлопком.       Находиться рядом с Итачи больше не так мучительно. Отношение изменилось, трансформировалось во что-то неузнаваемое. Это не вина за то, что сделал в той жизни. Не детская скорбь по брату, которого потерял. Что-то иное. Неловкое.       Трудно быть нормальным младшим братом, когда помнишь вкус его крови на губах после последнего боя. Трудно смотреть, как он привычным жестом убирает прядь волос, и не вспоминать, как те же руки сжимали катану.       Сглатываю вставший в горле ком.       Тренировка сегодня вообще не входила в планы. Фугаку редко предлагал такое сам — обычно слишком занят. В той реальности он едва замечал моё существование. Его взгляд всегда был устремлён мимо, на Итачи — гордость клана, надежду. Я был тенью.       Сейчас, глядя на свои ладони — маленькие, но уже с мозолями — понимаю: объективно я всё ещё не представляю для него интереса как боевая единица. Но сегодня он смотрел иначе. В его глазах — не холодная оценка потенциала, а пытливое любопытство. Словно он обнаружил в саду странное растение, которое растёт не по правилам.       Тц. Рефлексия — не моё. Каждый раз, когда пытаюсь проанализировать чувства к этой «новой» семье, чувствую себя так, словно распутываю ледяной клубок голыми руками на морозе. Пальцы немеют, узлы затягиваются туже.       Медленно клонюсь к подушке. Приземление отзывается резкой болью в левом предплечье. Замираю, стискивая зубы — слышен скрип. Глаза непроизвольно увлажняются. Детская реакция. Тело не умеет держать боль так же, как взрослое.       Осторожно закатываю рукав. На бледной коже уже расцветает гематома — огромная, багрово-фиолетовая, с чернильным центром. Отец приложил знатно. Это был момент, когда на секунду «выпал» из реальности, ожидая смертельного удара, и заблокировал выпад так, будто от этого зависела жизнь.       Принять прямой удар предплечьем, блокируя силовой выпад взрослого шиноби… Для семилетнего тела это не просто ошибка — глупость. Видимо, старею умом, если допускаю такие промахи.       — Саске, Итачи! Ужин готов! Спускайтесь! — голос матери звенит чистотой и домашним уютом.       Живот предательски урчит. Организм требует топлива после встряски. Но вставать — выше сил. Мышцы — детские, неразработанные — протестуют против каждого движения.       Всё-таки поднимаюсь. Шикаю от боли, когда левая рука непроизвольно дёргается. Взгляд цепляется за зеркало. На меня смотрит ребёнок. Чёрные глаза, в которых затаилась тьма — слишком глубокая для этого лица. Острые черты, только начинающие проступать сквозь детскую припухлость щёк.       Замираю в коридоре на пару секунд — унять дрожь в коленях. Короткие ноги, слабые суставы. Поворачиваю в ванную.       Аптечка на привычном месте. Бинты, крем на основе целебных трав, пластырь. Руки слушаются плохо, пальцы кажутся чужими — мелкая моторика хромает, — но опыт полевой медицины не пропьёшь. Повязка ложится ровно. Фиксирую сустав.       Благо, Мататаби не спит. Чувствую едва заметное тепло, разливающееся от живота к руке. Ворчит где-то на задворках, недовольная, что приходится тратить силы на мелочёвку, но её чакра делает своё дело. Если там и была трещина, сейчас уже затягивается. К утру останется только желтоватое пятно.       Спускаюсь по лестнице, стараясь шагать ровно. Ступеньки всё такие же скрипучие — знаю каждую. Приходится держаться за перила: ноги короче, чем я привык, угол ступеней неудобный.       В столовой пахнет мисо-супом, свежим рисом и рыбой. Свет лампы над столом кажется слишком ярким — почти слепит после темноты комнаты.       Отец уже сидит во главе стола. Заметив меня, медленно поднимает голову от газеты. Его глаза сканируют фигуру с профессиональной дотошностью.       — Задержался, — констатирует. Голос глубокий, спокойный, но в нём слышны странные нотки. — Что с рукой?       Мама как раз подкладывает рыбу Итачи. Улыбается тёплой, лучистой улыбкой, от которой в груди становится по-настоящему больно. Это чувство… непривычно. Уютно и страшно одновременно. Услышав вопрос отца, оборачивается ко мне.       — Всё в порядке. Обработал. — Коротким жестом показываю забинтованное предплечье.       Мама медленно оседает на стул, прикрывая рот ладонью. Глаза расширяются. Она бросает полный немого укора взгляд в сторону отца. Тот вздрагивает. Сводит брови к переносице, поджимает губы. Пальцы, сжимающие край газеты, белеют.       — Прости, — произносит он, отводя взгляд. — Не рассчитал силы.       Это звучит так непривычно, что я чуть не роняю палочки. Ловлю их — пальцы всё ещё плохо слушаются — и смотрю на него. Удивительно. Фугаку Учиха извиняется? Глава клана, человек из кремня и стали, выглядит сейчас как пристыженный мальчишка. Это вызывает невольную усмешку — горькую и ироничную.       — Всё в порядке, отец. — Ёрзаю на месте, поправляю футболку, на край которой сел. Раздражает. — На тренировке нормально получать ушибы. Хорошо, что не правая. Было бы неудобно есть.       — Саске… — Итачи до этого сидел молча, внимательно наблюдая. Слегка наклоняет голову. Его взгляд слишком проницателен. — С тобой всё хорошо? Ничего не случилось?       Застываю с открытым ртом — кусочек рыбы на полпути. Кошусь на брата.       — Что за странный вопрос? — Он не отстаёт. Сначала тыкает пальцем в место ушиба — я шиплю от боли. Потом в щёку.       — Ты не плачешь… И за всё то время, что я тренировался, ни разу не напросился. Ещё и язвой стал… — перечисляет, загибая пальцы, глядя на меня пристально, пока я спокойно ем свою рыбу. — Поэтому я спрашиваю тебя… С тобой всё хорошо?       Тяжело выдыхаю. Смотрю куда-то поверх головы отца. Медленно скольжу взглядом по периметру.       Но ответить на самом деле нечего.       — Не знаю. Наверное, всё хорошо. — Пожимаю плечами, держа палочки на весу. — М. Да. Всё уже хорошо. Гораздо лучше.