Затерянная башня 1: Белое солнце и Чёрная луна.

Учиха Фугаку

      Прохладный утренний воздух, наполненный терпким ароматом хвои и отдалённым запахом росы, — привычная прелюдия ко дню. С каждым вдохом лёгкие наполняются тишиной и покоем поместья Учиха, пока мир за пределами приходит в движение.       Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, сталкиваюсь с любопытной неожиданности. Привычную тишину, нарушаемую лишь стрекотанием сверчков, улетающих на рассвете, теперь разбавляет шипение растительного масла. Насыщенный пряный аромат — манящий.       Взгляд скользит в сторону веранды, где первые золотистые лучи солнца окрашивают деревянные рейки. Там, в этом зарождающемся свете, сидит Саске. Он маленький, но какой-то невероятно неподвижный и невозмутимый. В руках — тарелка, рядом — кружка с горячим напитком. Запах становится сильнее и неизбежно ведёт меня на кухню.       Выглядываю из-за двери. На плите — свежевымытая сковорода. На блюде — омлет с золотистыми краями. Рядом — ломтики обжаренного мяса, приготовленного до состояния слабой прожарки. И слабый горьковатый аромат свежесваренного кофе — роскошь, которую я обычно позволяю себе только по особым случаям или в одиночестве, в своём кабинете.       — Можешь взять. — Его голос — низкий, ровный — доносится со стороны веранды. Вздрагиваю, оборачиваюсь. Он не сдвинулся с места и даже не вздрогнул от моего появления. Тарелка наполовину пуста, кружка почти допита. — Доброе утро, — говорит он и возвращается к завтраку. — Здесь хватит на всех.       — Доброе утро. — эхом повторяю. Захожу на кухню. Беру тарелку, щипцы, кладу себе омлет с мясом. На вид, на запах и, к моему удивлению, на вкус всё великолепно. Мясо нежное, яйца идеально приправлены. — Ты сам это приготовил? — выхожу на веранду, сажусь рядом, сохраняя дистанцию.       Хаяка никогда не была любительницей изысканных завтраков — по утрам она готовит бенто на день или наводит порядок в доме. Итачи, даже в редкие моменты, когда проявляет заботу, считает тщательно приготовленный сэндвич кулинарным шедевром.       Саске замирает с помидором на полпути ко рту. Приподнимает бровь… Выглядит комично. Смотрит из-под чёлки, выражение лица непроницаемо.       — Видишь тут кого-то ещё? — парирует и откусывает помидор. Разговор заходит в тупик. Но сегодня как-то по-другому. Всё ещё отстранён, но промелькнуло что-то дерзкое, нахальное.       — Как рука? — киваю на ту что держит тарелку. Он пожимает плечами. Отводит взгляд в сторону восходящего солнца. Бормочет что-то себе под нос — слова заглушает лёгкий шелест листвы.       — Сойдёт, — наконец признаёт и делает глоток. — Но Наруто будет волноваться. У него вырывается слабый выдох — необычно тяжёлый для ребёнка. Взгляд скользит к большим часам во дворе, антикварному предмету, который хранится в главном доме поколениями. — Хм. — Он встаёт, собирает тарелку и кружку. Время. Поднимаюсь следом, быстро доедая завтрак. Качество блюд по-прежнему поражает. — Хм? — замечает он мою расторопность.       — Я провожу. — Слова вылетают раньше, чем успеваю подумать. Накидываю хаори, надеваю гэта. Он закидывает рюкзак на плечо, тяжёлая кожа врезается в хрупкое тело. — Что? — смотрю на него. — Ты правда не хочешь со мной разговаривать? — Он медленно хмурится. Не торопится с ответом.       — О чём? — Его глаза встречаются с моими. Я замираю, словно впервые вижу его. — Я пока не могу использовать техники.       — Саске… — выдыхаю. Его губы сжимаются в тонкую линию. — Ты думаешь, мне на тебя наплевать? — Он снова отводит взгляд. Пауза.       — Нет, — наконец произносит тихо. — У тебя просто нет времени и сил. Должность главы клана и работа в полиции. — В его словах — усталое понимание. Не детское. — Наруто… — Едва имя слетает с его губ, как на него обрушивается белая вспышка. Размытое пятно светлых волос, маленькое яростное тело. Наруто. Беззвучная, но бьющая через край. Прижимается к Саске, а через мгновение уже жестикулирует, так быстро, что даже мне понять сложно. — Ш-ш-ш. Нет. Ничего серьёзного. Просто тренировка… — Голос тихий, уверенный.       Она медленно поворачивает голову в мою сторону. Два хвостика — ещё мгновение назад игриво подпрыгивающие — разделяются. Пряди чакры взметаются, извиваясь, как разъярённые змеи. Хрупкое тело вибрирует от безмолвного гнева.       Но прежде чем она успевает подойти ближе в атаку, из-под земли взлетает песок. Быстрый, бесшумный. Обвивается вокруг её рук и ног. Она мечется в неподатливом песке, как гусеница.       — Доброе утро. — Гаара появляется словно из ниоткуда. Кланяется, движения экономные и точные. — Отца Саске можешь поколотить позже. Будет ещё шанс. Иначе мы опоздаем. — она фыркает, закатывает глаза и всем своим видом показывает, что её это вообще не беспокоит.       Но пряди чакры медленно исчезают. Глаза сужаются в щёлочки — и в этом взгляде обещание, от которого по спине бегут мурашки.       /Я вернусь./ — уверено жестикулирует и подхватив мальчишек под руку, тащат в сторону Академии. Забавно…       Провожаю их взглядом, пока они не скрываются за воротами. И только тогда замечаю, что всё это время стоял, не дыша. Гаара оборачивается у ворот. Смотрит на меня — спокойно, без враждебности, но и без почтения. Просто фиксирует. И исчезает за поворотом.       Стою на крыльце ещё минуту. Потом возвращаюсь в дом. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Выдыхаю.

Умино Ирука

      Утро начинается с приглушённой тишины. Свет из окна, пробиваясь сквозь лёгкую дымку предрассветного города, падает на парты, разделяя класс на калейдоскоп тёплых золотистых пятен и холодных глубоких теней. Воздух, кажется, застыл в ожидании, пропитанный запахом старой древесины и мела.       На доске ещё виднеются нестертые записи — обрывки вчерашнего урока, чужие мысли, едва различимые в тусклом свете. Почти интуитивно моя рука выводит контуры схемы ветвления чакры. Узор, который должен стать основой для понимания юных ниндзя. В классе тихо. Пока тихо.       Карандаши шуршат по страницам, словно десятки крошечных грызунов, занятых своим делом. Кто-то сопит, уткнувшись в тетрадь, чьё-то дыхание слишком ровно для семилетнего ребёнка, сосредоточенного на рисовании иероглифов. Скрип стула — кто-то ёрзает, не в силах усидеть на месте, энергия юного тела требует выхода.       Обычное утро. Обычный класс. Дети как дети. Но мой взгляд всё равно, как заворожённый, возвращается к ним двоим.       Саске сидит на краю третьей парты первого ряда у окна. Лицо спокойное, почти невозмутимое, но не сонное. Левая рука лежит на парте почти неподвижно, казалось бы, мёртвым грузом. Но когда он перекладывает тетрадь, то делает это левым локтем, не напрягая кисть. Ладонь не висит в воздухе, а лежит на поверхности, но пальцы чуть согнуты, словно в постоянной готовности к захвату или броску.       Наруто сидит слева, рядом с ним. Её белые волосы собраны в два хвостика, один чуть выше другого, — как будто она собиралась утром в спешке, но ей было всё равно. Форма академии сидит на ней свободно, почти мешковато, скрывая хрупкость детской фигуры.       Она не смотрит на доску, что вполне в её духе. Вместо этого она смотрит в окно, где небо обещает ясный день, а облака плывут над крышами. Но я знаю: она слушает. Каждое слово. Когда я замолкаю, её взгляд, словно невидимая нить, возвращается ко мне, пронзительный и внимательный.       Тишина обманчива. Она всегда предшествует буре.       Звонок, пронзительный и оглушительный, разрывает утреннюю тишину. Класс оживает в одно мгновение. Стулья отодвигаются с неистовым скрежетом, голоса сливаются в гул, нарастающий, как приливная волна. Кто-то уже выбегает в коридор, крича и смеясь, кто-то кучкуется у окна, обсуждая что-то с недетской серьёзностью, но на самом деле просто наслаждаясь моментом свободы.       Я медленно подхожу к парте Саске, стараясь не привлекать лишнего внимания.       — Что с рукой? — интересуюсь, присаживаясь на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Мне кажется, что так ему будет проще со мной разговаривать. Он поднимает на меня немного растерянный взгляд, словно его застали врасплох, когда он погрузился в свои мысли, затем, словно вспомнив что-то, опускает глаза на руку. — Больно?       Пауза затягивается, и мне кажется, что он собирается с мыслями, подбирая нужные слова.       — Тренировка, — наконец произносит он, подперев голову здоровой правой рукой и оглядывая класс, отвлекаясь. — Нормально. Я приглядываюсь. На его левой кисти — повязка. Аккуратная. Плотная. Бинт лежит ровно, без единой складки, фиксирующий узел не на самой ране, а чуть сбоку, чтобы не давить и не причинять дискомфорта.       — Итачи помогал? — осторожно спрашиваю я, пытаясь распутать этот клубок. Саске поднимает голову, и в его глазах снова мелькает недоумение и даже растерянность. Не удивление, нет. Именно недоумение, как будто я задал самый очевидный в мире вопрос.       — Сам. — звучит неестественно… и выглядит тоже неестественно. Это не наспех наклеенный пластырь и не кое-как обмотанный кусок ткани, как обычно делают дети… «Сам». Не «Итачи был занят», не «Я не хотел его беспокоить», не «Он спал». Просто «Сам». Как будто это логичный и единственно возможный вариант.       Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Семилетний мальчик, способный так аккуратно перевязать себе рану, полученную на тренировке, при этом не выказывая ни боли, ни обиды? Что это за тренировки такие, требующие такой самоотверженности и скрытности? И почему он не обратился за помощью к кому-нибудь?       Растерянность медленно, но верно перерастает в тревогу.       Саске… Если бы он был из какого-нибудь другого клана, где строгая дисциплина и постоянные тренировки — норма, это можно объяснить. Но Учиха, при всей своей гордости, славятся тесными семейными узами, особенно между братьями. Так что если не отец, то Итачи, точно не оставил бы его без внимания и заботы. И Саске это знает.       И всё же «Сам».       Мой взгляд невольно смещается к Наруто, которая теперь стоит у окна, подставляя лицо прохладному осеннему ветру, который становится всё отчётливей.       И тут же рядом с ним Наруто. Она совсем другая — яркая, энергичная, но в то же время невероятно чуткая и… хитрая. Её внимательность, способность слушать, даже когда она смотрит в окно, реакция на мои паузы — это не детское поведение.       Обычные дети в её возрасте либо вообще не слушают, либо тут же начинают задавать миллион вопросов. Она же накапливает информацию, словно маленькая шпионка. Если бы она была из того же клана Нара, это бы объяснило её поведение… Но она Узумаки. Спокойный Узумаки, как правило мёртвый Узумаки…       Что могло случиться с ними? Это ведь не наигранное, как когда дети пытаются подражать взрослым, копируя их жесты и слова. Это искреннее. И это пугает.       Они сидят вместе, почти не общаются, но между ними чувствуется какая-то невидимая связь, понимание без слов. Замкнутый и серьёзный Саске и Наруто, внешне жизнерадостная, но с невыразимой глубиной во взгляде. Если бы это был один ребёнок, я бы, возможно, списал это на особенности характера, на раннее взросление. Но двое, сидящие рядом, с почти пугающей зрелостью? Это не случайность. Это закономерность.       Может, дело в кланах? Учиха всегда требовали от детей слишком многого. Слабый дар — ты изгой. Сильный — гений. А Саске где-то посередине. Не слабый, чтобы жалеть. Не сильный, чтобы замечать. Итачи — гений с рождения. Хаяка — чуть-чуть не дотягивает. А он просто… Саске. Который никому ничего не должен, но от этого никому и не нужен.       Наруто… Её отец — Хокаге, но я видел его только в кабинете, заваленном бумагами. Я не слышал чтобы Наруто как-то пыталась добиться его внимания. Обычно дети в этом вопросе довольно… бесбашенные. Я ради привлечения внимания, влезал в драки, огрызался и просто был хулиганом. Но у меня был кто-то, кто меня останавливал. Кто замечал. А у них?       Может, они просто привыкли, что на них смотрят сквозь пальцы? Что их проблемы — не проблемы для взрослых?       Они как сироты при живых родителях.       — Наруто, Саске, — произношу я, сам не осознавая, как эта фраза сорвалась с моих губ, словно внутренний импульс требовал ответа на вопрос, который начал тяготить меня. — Вы когда-нибудь хотели, чтобы вас заметили?       Наруто… её лицо. Этот мимолётный, но такой глубокий проблеск горечи, переполненной болью. Это не обида. Это что-то застарелое, словно рана, которая давно перестала кровоточить, но не зажила, оставив после себя лишь рубцовую ткань, тугую и болезненную при любом прикосновении.       В ее взгляде не грусть, а история невысказанного молчания, накупленных подарков и неуслышанных слов, накопившихся за долгие годы. Это знание о мире, которое приходит не с годами, а с пережитым, с тем, что ломает и восстанавливает тебя заново, но уже совсем другим человеком.       Саске же лишь задумчиво пожимает плечами. Неоднозначно. Это не детское «не знаю» или «мне все равно», а жест, полный какой-то взрослой, уставшей от мира апатии. Как будто этот вопрос давно утратил для него актуальность или ответ на него был настолько очевиден и болезнен, что о нём просто не стоит говорить.       В его глазах нет горечи, как у Наруто, но читается та же глубина, что и в ее взгляде, только скрытая за броней хладнокровия. Возможно, он тоже хотел, чтобы его заметили, но давно оставил эти бесплодные попытки и научился полагаться только на себя.       Эти двое… Они тихо сидят, занимаясь своими делами, как будто им давно ясно, что никто не заметит их усилий, их боли, их безмолвных просьб. Их «никто не заметит» — глубокое убеждение, что мир вокруг них слишком занят собой, чтобы обращать внимание на два маленьких огонька, тихо мерцающих в углу.       Это мучительно… Проблема не в отсутствии внимания. Проблема в том, что они, кажется, смирились с этим отсутствием. Они приняли его как данность, как непреложный закон своего существования. И эта тихая покорность, эта недетская самодостаточность пугают.       Что я могу с этим сделать?

Намиказе Минато

      Воздух на крыше резиденции всегда кажется разрежённым — словно здесь, на вершине власти, кислорода меньше, чем внизу, в жилых кварталах. Делаю ещё глоток горького кофе. Напиток давно остыл, но терпкий вкус помогает оставаться в реальности, не даёт мыслям уноситься к дому, до которого рукой подать, но путь к которому кажется длиннее, чем дорога через всю Страну Огня.       Два с половиной года.       Выдыхаю, роняю голову на руки, смотрю себе под ноги. Взгляд привычно скользит вниз, на школьный двор Академии. Перемена. Мелкие фигурки будущих шиноби отсюда кажутся муравьями, но взгляд, привыкший выхватывать детали, безошибочно их находит.       Вот она на качелях. Смеётся. Волосы разлетаются. Раскачивается с беззаботной лёгкостью. Живая, подвижная, энергичная. Рядом, прислонившись к старой сакуре, читает мальчишка — кажется, из клана Учиха.       Рыжеволосый паренёк уплетает что-то за обе щеки.       В груди сжимается.       Внезапно Наруто спрыгивает с качелей. Кувырок, приземление — и резкий поворот головы. Расстояние огромное, но в этот миг мне кажется, что мы смотрим друг другу в глаза. В груди — снова. Отшатываюсь от перил — внезапный порыв сбежать, трусливое желание спрятаться.       — Так ты тут… — Голос Фугаку звучит сухо и отстранённо. Когда он пришёл? Стоит рядом, смотрит вниз, во двор. Поймал летящий снаряд двумя пальцами — в миллиметре от переносицы. — Меткая, — добавляет он, разворачивая смятый клочок бумаги. — Бойкая девчонка. «Трусливый золотой кролик»… Это тебе. — Беру бумагу. Пальцы дрожат. Почерк Наруто — аккуратный, но сейчас торопливый, с нажимом. — Утром она была настроена меня побить. — Фугаку усмехается.       — Побить? — Смотрю вслед дочери. Она сталкивается ладонями с ребятами, показывает мне язык — дерзкая.       — Интересно… Это отсутствие воспитания или черта характера — не слишком уважать старших? — Фугаку подходит ближе, опирается на парапет. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на скуле. — Хах. Теряешь хватку, Намикадзе?       Прикасаюсь к щеке. На пальцах — кровь. Тонкий порез, как от лезвия. Бумагой? Она запустила бумажку с такой силой?       Молча смотрю на красный след на пальцах. В груди — холод. Можно сразиться с любой угрозой, отправить шиноби на верную смерть, принимать решения, от которых зависят тысячи жизней. Но нельзя сделать двадцать шагов до дверей собственного дома.       Нельзя?       Шуншин — короткий, резкий, без мысли. Листья кружатся, воздух свистит в ушах. И через секунду я стою на земле перед Саске — он что-то жестикулирует, но движение обрывается на середине. Наруто медленно поворачивается.       В груди — удар. Не чакра. Не техника. Просто сердце. Голубые глаза — пронзительные, чистые — смотрят удивлённо, с долей замешательства. Брови сводятся к переносице. Она осматривается по сторонам, поднимает голову на крышу резиденции, снова на меня.       Наруто бледнеет. Глаза расширяются. Делает шаг назад — и теряет равновесие. Гаара успевает перехватить её песком, мягко удерживая за плечи.       — Наруто! — делаю шаг вперёд. Путь преграждает Саске. Лицо напряжённое, глаза смотрят холодно и настороженно.       — Она же эмпат. — Тихо. Не обвинение — предупреждение. — Хокаге-сама. Отойдите. — Отхожу. Несколько шагов назад. Смотрю, как она хватает воздух ртом, словно выбралась из-под толщи воды. Пытается что-то жестикулировать, сбивается, отмахивается. — Всё хорошо.       — Саске подхватывает её на руки, прижимает к себе. — Мы пойдём.       — Гулять холодно, — бросает Гаара и направляется вслед за ним.       — Хокаге-сама? — ко мне торопится Умино. Бросает взгляд на удаляющихся учеников. Долгий. Пристальный. — Это хорошо, что вы зашли. Наруто…       — Эмпатия. — Коротко. Веду плечом. Неприятно. Я забыл о такой способности дочери. Идиот.       — Хм… Эмпатия. — Умино снова открывает блокнотик, чиркает что-то на странице с именем Наруто. — Кхм. Я хотел бы поговорить. Сейчас должен подойти ещё и Фугаку-сан…       — Я тут. — Шорох ткани. Уверенный голос.