Уильям-Уилсон

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Первая книга Моисеева. Бытие. Глава 1. Стих 2

Перед ним лежала небольшая ветхая книга в тёмном кожаном переплёте; когда он робко читал всё то, что там было написано на старом латинском диалекте, он нервно покуривал сигарету, смахивая пепел на пол, крытый ковром, и выпуская из лёгких клубы едкого дыма. В купе он был один, лишь за стенами слышался шум разговоров, смех и возня, где-то кто-то играл довольно весёлую мелодию на скрипке, оттого и проносилась по вагону вибрация от танца. Источником света здесь служили две масляные лампы, привинченные к стенам с одной и другой стороны. Они создавали небольшой круг света неправильной формы, края которого отгораживали его от вездесущей темноты, оставив без шанса на побег и не давая ступить назад с пути, на который ступил он – его толкнула нужда и страх оказаться в числе отверженных без средств на существование. На мгновение он оторвал взгляд и повернул голову, смотря в окно, за которым простирались бесчисленные поля со столбами, выстроенными в линию и соединенными нитью проводов. Приятно было ехать у окошка; под стук колес и щелканье щебня между шпалами думалось легче, и груз на душе не казался таким тяжёлым. Он стал наблюдать за мельканием тёмных силуэтов статичного полевого пейзажа, проносящегося за окном, пока не заметил, что в его собственном купе стало немного темнее – видимо, это случилось из-за того, что уровень масла стал постепенно уменьшаться. Он не придал этому никакого значения и вновь опустил глаза в книгу, как вдруг он вздрогнул, и немой ужас пробудился. Заклинание, содержание которого превращалось в расшифровку знаков, начерченных на полях книги, стало шуметь в его голове прокручиваемой в обратном направлении пластинкой. Знаки превращались в форму. Вместе с ними форму стали принимать и тени. Он постепенно стал ощущать на себе чей-то полный чужеродной злобы взгляд, потрясший его до глубины души в первый раз, когда он попытался выполнить ритуал. И чьё-то холодное дыхание прошлось по его щуплой шее. Внутри него образовалась пустота. Масляные лампы разом погасли, лишь тлеющий огонёк на кончике сигареты мерцал в темноте, да и тот погас, будто его затушили пальцами. — Ыт авонс? Ыт авонс. Ыт авонс… – в голове гудел говор тысячи голосов. — Что? – он вжался в кресло и затрясся, как осиновая ветвь. — Ечертсв йовон адар я! Анелп огентелечясыт то янем лидобовсо ыт! Ебет я анрадогалб! — Я тебя не понимаю! – слепо оглядывая темноту вокруг себя, жалобно воскликнул он. Голоса в голове затихли, предчувствие чьего-то присутствия покинуло его, а масляные лампы снова зажглись, но не таким ярким пламенем, которое светило ему ранее. Он задумался, что же это была за тарабарщина, лезшая ему в голову через уши тягучим ядом. И видно было, что эта мысль страшила его не меньше, чем в тот раз, когда он впервые провёл ритуал, описанный в книге, что теперь лежала к нему раскрытым форзацем, на котором было нацарапано:

«Let me in and I will serve you».

Как только он прочитал это, свет снова погас. Из груди вырвался судорожный выдох. — Можно? – взволнованно спросил Вольфганг, стараясь протиснуться через дверцу купе и разглядеть в полумраке лицо своего собеседника. Они был напуганы своим положением, в которое оба попали, когда все лампы в поезде вмиг погасли. Он – от страха неизвестности, а силач – от детской травмы, сделавшей его никтофобом. Уильям кивнул головой, показывая свою благосклонность, и выпрямился в кресле. Он быстро захлопнул книгу и положил её во внутренний карман пиджака. — Спасибо большое, я тебе составлю компанию? А то мне немного не по себе от того, что ВО ВСЁМ вагоне погас свет… ВМИГ, – сказал силач, зайдя в купе и нащупывая в темноте руку, которую он так хотел пожать в знак приветствия. — И это случилось именно в тот момент, когда я шёл в своё купе. Вот незадача. А как вы думаете, мы ещё тут долго проторчим? Пора бы что-нибудь предпринять. Чёрт… Вольфганг сел на что-то твёрдое и, кажется, это что-то жалостно хрустнуло под ним. — Это был мой портфель с реквизитом для представления, – с досадой проговорил Уильям. — Простите, дружище! Не хотел! Честно! Я не заметил! Ей-богу, простите! — Не беда. Я сам запамятовал о нём. И мне больше это барахлишко не понадобится. Я приготовил нечто более интересное, нежели вытаскивание кролика из шляпы или превращение огня в голубя, – таинственно произнёс Уильям, маскируя страх. — Спички у тебя будут? — Нету. Не курю. — Правильно, что не куришь, а то форму подрастеряешь, – усмехнулся Картер, перекатывая между средним и указательным пальцами погашенную сигарету, — да мне и не для этого, я светильники хотел зажечь, если те снова погаснут. Знаешь, а давай я тебя проведу до твоего купе? По дороге у кого-нибудь да попросим спички. — Дельная мысль, Уилл! – Вольфганг резко встал с бархатного сидения, чуть не задев макушкой клееного обоями потолка. Они вышли из купе и оказались в тесном коридорчике, обитом древесиной. Вольфганг шёл впереди, а Уильям позади. — Тьма какая… – проговорил силач и хрустнул пальцами. — Интересно, который час… Уильям шумно вздохнул в ответ. — Значит, осталось где-то шесть часов. Я так полагаю, что мы приедем где-то ранним утром. Уилл, что ты там нащупываешь? Эти окна не открываются. — Жарко мне очень, задыхаюсь практически. — Это не из-за ваших поганых сигарет? — Поганый виски Агабекяна, которым он пытается всех споить, - Уильям поправил галстук и пошел вслед за Вольфгангом. Вольфганг доверял Уильяму. Он казался ему хорошим человеком, несмотря на то, что тот мог вести себя, как сноб. Но он доверял ему свои секреты и своё прошлое, а, как известно, фокусники никогда не раскрывают секретов. Силач, как и Уильям, был из иммигрантов. Ещё в отрочестве он бежал из страны, в которой началась революция. Мать будущей звезды цирка была женщиной консервативной, дисциплина была для неё превыше всего – за каждую провинность она кидала мальчика в тёмный чулан, чтобы тот обдумал своё поведение, но в результате этого Вольфганг даже сейчас спал со свечкой. Уильям и Вольфганг говорили друг с другом на равных, никто из них не сгибался в три погибели и не тянулся на носочках ввысь, так как они были одного роста – почти семь футов. Но были они полярными людьми: имя Вольфганга всегда красовалось на первых полосах афиш цирка, а Уильям составлял, так сказать, фон этого театра. И скажите мне, что значит картина без фона – порнография. Это как дом без фундамента, как сад без почвы, и так можно продолжать дальше, пока не закончатся примеры.

***

Ночной ветер ласкал спящую землю редкими прикосновениями к листве и траве, а земля отвечала ему сквозь сон их шелестом, понятным только природе, но не человеку. Правда, ночь не была настолько безопасной и безмятежной. В воздухе растворялась, словно кровь в воде, первородная Тьма. Тьма, живущая только в душе людей, олицетворяющая собой всё самое страшное, что может запрятать в себе человек – начиная от мелкой зависти, заканчивая всеразрушающей страстью. Но Тьма не осознавала, что она такая, потому что была таковой всегда. Она вылетела из щёлки в окне и забралась на крышу, пробираясь к локомотиву по крышам вагонов, так как именно там ютился небольшой, но довольно аппетитный сгусток злобы и зависти. В будке машиниста сидело двое: тот, который следил за состоянием парового инжектора, топки и котла и тот, который закладывал уголь в ту самую топку. — Фу, как же я устал, – проговорил тот, который закладывал уголь в топку. — Мы должны прибыть на вокзал в шесть ровно, бездельник, - смотря на часы, ответил тот, который следил за состоянием парового инжектора, топки и котла. — Я не виноват, что ты ночь, отведённую тебе для отдыха, провёл с какой-то цирковой шлюхой, коих тут целый вагон. — Ну, по крайней мере, мне хоть кто-то даёт, – тот, который закладывал уголь в топку, пихнул мужчине лопату, вымазанную в саже, и довольно усмехнулся, – а то здесь, единственной женщиной, которая при виде тебя может течь, была та тётка с бородой длиннее, чем у Линкольна. Тот, который следил за состоянием инжектора, топки и котла хотел было проломить лопатой затылок наглецу, но его остановило самообладание. Тени же не был по вкусу этот расклад событий, и она, наблюдавшая за этой коротенькой потасовкой, зашептала на своем: — Йаледс. Йаледс. Йаледс, – сладостно нашёптывала Тень в ухо тому, кто следил за состоянием инжектора, топки и котла, методично проламывая барьер его здравого ума и самообладания. — Что? – обернулся мужчина. — Чего? – спросил его напарник, устраиваясь на расстоянии от края, чтобы проветриться. — Йавад. Давай… Это твой шанс, – снова сладостно зашептала Тень, проникая сквозь пробитый барьер здравых мыслей. — Ты совсем психом стал с этой работой. Тебе… нам стоит взять отгул на пару дней, - разминал мускулистые руки тот, который закладывал уголь в топку. — Ну, у меня, по крайней мере, хватает ума сделать это, да и одновременно закладывать уголь и следить за этим механизмом даже удобнее. Вот только я никак не могу понять, почему они взяли такого барана, как ты. Тебе, я так погляжу, даже трудно нормально держать лопату – ума не хватает. — Возомнил себя тут всезнающим? Тень перекинулась в голову тому, кто закладывал уголь в топку, и он подскочил со своего насиженного места и схватил того, кто следил за состоянием парового инжектора, топки и котла, за воротник пропитанной потом рубашки. — Давай. Давай. Он же так жалок. Давай, проучи его. — Ты нарываешься… — Пока нет. — Чего ты ждёшь? – уже во всю громкость вещала Тень им. — Дай волю первородным чувствам. Убей! Злоба, нарастающая у них двоих, подпитывала жизненную силу Тени, и ей уже ничто не мешало столкнуть их лбами, чтобы наблюдать красочный праздник ненависти. Тот, который следил за состоянием парового инжектора, топки и котла ударил того, который закладывал уголь в топку лопатой в колено, отчего лицо его исказилось от острой боли, и он согнулся в поясе. В ответ на это он ударил нападающего головой в живот и, набирая скорость, попытался выбросить его за бортик будки. Но мужчина перехватил его голову и ударил со всей силы о деревянный пол будки, разбивая тому лицо, которое с каждым ударом теряло нормальный вид и напоминало уже кровавую кашу. Небывалое блаженство переполняло Тень. Она взмыла ввысь и с бешеной скоростью устремилась в дымовую трубу, препятствуя движению конуса внутри дымовой коробки. Жаровым трубам резко стало некуда выпускать дым, и тот прорвался сквозь дверцу котла в будку. И пламя опалило тех двоих, вцепившихся друг в друга. Напарники начали себя панически тушить и, не удержав равновесия, первый упал за борт будки, а второй поскользнулся на лопате, и голова его оказалась в топке. Тень забралась между поршнями и они прекратили своё движение. Вслед за ними остановились и колёса. Локомотив резко прекратил свой бег, а остальной же состав продолжил идти по инерции, отчего первые два вагона сложились, давя между стен людей без разбору; колёса других вагонов выпрыгнули из колеи, из-за чего те подскочили вверх и со страшным скрипом попадали на бок. Весь состав изогнулся, протаскиваемый к склону.

***

— Но согласитесь, что мы не можем всю ночь проторчать здесь. В этом коридоре, – ворчал шедший впереди Вольфганг, — Кстати сказать – какой тут пол тонкий! А под ним трещит щебень. Боюсь, что я под него как раз и провалюсь на радостях. Они молча вошли в купе, ещё ничего не подозревая. Как вдруг ударная волна их прижала к стене; они, онемев, взмыли вверх, и вдруг – стоп. Наступила тьма.

***

Уильям проснулся на земле с вывихнутой челюстью, которая беспомощно болталась. Он резко встал на локти, и всё тело пронзила ужасная боль. Во мраке он еле различал то, что раньше было поездом. Все метались в панике, кричали, взывали к помощи, барахтались в собственной крови, словно рыбы, выброшенные на сушу. — Уилл! Помо… помо… – в нескольких от него метрах лежал Вольфганг с пробитым насквозь боком, там, где располагалось правое лёгкое. Он захлёбывался и кряхтел. Боже, как он мог оставаться всё ещё в живых с таким ранением? — Ойганг! – он подполз к силачу, который умирал от потери крови, — Оэ! О оиао?! Сильная рука схватила его за лацкан пиджака и приблизила Уильяма к самым губам умирающего. — Я не хочу умирать. Там так темно и холодно, – еле слышно прохрипел Вольфганг. Уильям не знал, что делать. Мысли были затуманены страхом. Он был беспомощен и слаб по сравнению со смертью. В ушах метались плач и хрип, стенания и скрежет, шёпот и… Шёпот. Он вытащил книгу из кармана. — Я вижу, ты готов впустить меня к себе в душу, – сладко шептала Тень в предвкушении. Она овивала Уильяма, подобно змее. Тень резко схватила когтистыми руками нижнюю челюсть фокусника и вставила обратно в суставную сумку, отчего он взвыл от боли. — Я… я впускаю тебя, но, умоляю… – голос Уильяма дрожал, как и он сам, а по щекам катились слёзы. — Слушаю. — Спаси его, – он указал на лежащего без чувств Вольфганга. — Спасти от смерти я его не смогу. Рано или поздно она придёт. Не в этом мире – его здесь уже не будет. Но там, куда я его отправлю, он будет невредим. И всё, что произошло здесь, будет лишь страшным сном. — Уилл… – хрипел Вольфганг. Он слышал музыку разрушения. Перед ним застыли глаза Вольфганга, без огня, без воли, совершенно безразличные к чему-либо. — Пусть! — Как пожелаешь, – Тень прошла сквозь Уильяма, и на месте её следа образовалась брешь. Фокусник упал лицом в землю рядом с умирающим товарищем, сжимая в руках книгу в темном кожаном переплёте. До рассвета оставалось три часа.