И в аду есть Свет

ни во что не верю, ничего не осталось от первой потери до смертельной усталости. пытай меня, ломай меня, терзай меня, дави, питаясь кровью и слезами и отчаяньем моим, лелей свою жестокость, упивайся ей, кричи, вырви, вырви сердце, растопчи! © Nonsons — Убей

Рука кровоточила. Рану жгло болью — довольно сильно, но потерпеть было можно. К тому же, не в первый раз. Кровь стекала вниз, пропитывая разорванный рукав, ноги сами несли Ягами Лайта вперед. Подальше от здания, где только что враги одержали победу и убили его напарника. Перед глазами до сих пор стояла картина, как холодный клинок прорезал грудную клетку Миками. Лишь секунду тот чувствовал жар на коже, и кровь брызнула фонтаном вверх. Она стекала с его груди на руку и попадала на грязную потрепанную кушетку. А сам Лайт в тот же миг ощутил сильный удар в плечо и разрыв ткани — в него выстрелил один из приспешников L. Пот стекал по лицу, смешиваясь со слезами и кровью. Ягами давно диагностировал у себя многочисленные ушибы мягких тканей, особенно пяток, но останавливаться было нельзя, иначе — возможно — хвост догонит его. Рука горела, и было ощущение, что боль распространяется с каждым шагом все быстрее и дальше, занимая большую площадь организма — он мог бы поклясться, что ещё минуту назад грудную клетку так не жгло. Однако, ровным счетом, парень не обращал на это никакого внимания — слишком часто за последние несколько лет он думал, что вот-вот и болевой порог будет превышен. И тогда, быть может, все закончится. Этого не происходило. На его теле было бесчисленное множество шрамов и швов, некоторые из которых загнивали. Слишком свежими были воспоминания об адской боли и покрасневшей, вспухшей ноге, кожа которой до сих пор была испещрена свищами. Гной вытекал наружу в невероятных количествах, в таких, что какое-то время он не носил брюки вовсе, ибо зловонная жидкость тут же пропитывала штанины. Одновременно с этим на спине Лайта заживали свежие ожоги. Кожа там местами покраснела и вздулась. Пузыри, наполненные желтой жидкостью, разорвались в двух местах, где теперь оголенная болезненная поверхность росткового слоя кожи терлась о ткань. Иногда Ягами думал о том, что человеческий организм не может выдержать столько ранений. Но его собственное тело доказывало обратное изо дня в день. Конечно, Лайт не мог не понимать, в чем причина такой невероятной выносливости. На своей памяти он терял сознание лишь единожды — когда осколками разворотило его бедро. Вся правая сторона была разорвана — буквально — разворочена в кровавое месиво, будто кожу зубами отдирала собака. Ткань одежды кусками висела, окрашенная кровью, такими же кусками висела кожа Ягами, и было неясно, где его эпителий, а где остатки брюк. Сейчас на месте тех ран был один большой участок кожи, покрытый то ли множеством шрамов, то ли одним огромным рубцом. Если бы не таблетки, Ягами давно не было бы в живых, но нет, он по-прежнему сражался за каждый участок территории, за каждого союзника и припас. Он по-прежнему бежал от возможного преследования вдоль сетчатой стены. Ветер бил по железной решетке забора с такой силой, что та скрежетала, трясясь, словно пытаясь вырваться из металлических труб-оков и накрыть Лайта собой. Половина забора была продырявлена или снесена, как и все в этом месте, однако это не мешало считать Врап* одним из городов, за место в котором стоило бороться. В основном, причина заключалась в сохранившемся куполе. Кислород все ещё был в этом городе, где в подвалах скрывалось столько выживших, что ранее было и помыслить нельзя. Стоны — боли и наслаждения — доносились буквально отовсюду, и это было настолько привычно, что никто бы и не подумал нападать, ориентируясь на звук. Только спланированные операции могли иметь успех. Таковы были законы Нового мира. Охота шла в основном за власть и ресурсы — два фактора, что могли бы обеспечить более или менее сносную жизнь. Каждый желал отхватить кусок побольше, урвать хоть немного времени. Каждый был побит настолько, насколько был смел. Другими словами, чем больше ран на твоем теле, тем больше твоя власть. Кровь затопила Врап. Законы древнего мира вновь вошли в моду, когда прежний иерархический строй разрушился. Теперь сила и ум действительно обрели свою ценность. Можно сказать, что Лайту повезло. Он обладал достаточными данными, чтобы собрать вокруг себя целое войско приспешников — Красный клан. Их было много — достаточно, чтобы стать известными и обеспечить себе некоторую стабильность. Шансы толпы были больше в несколько раз. Забор кончился, так и не придавив собой Ягами. Острые края решетки были обвешаны кусками ткани, мяса и шерсти. От всего этого шел отвратный запах гнилья, как если бы трупы лежали прямо посреди дороги. Слава богам, остатки культуры, взращенной многими поколениями, все ещё заставляли хоронить мертвых. Хотя, наверное, на это больше влияло осознание ценности воздуха. Запах гниющей плоти смешивался с другим — не менее отвратным. Пыль и мокрый, смоченный животными выделениями, асфальт источали запах дороги после дождя. В смеси с остальным это составляло аромат, от которого у неподготовленного организма вышибло бы весь дух. Лайт же даже не поморщился, пробегая мимо мертвой собаки. На шерсти животного были следы спермы. Тушку должны были скоро убрать. Ещё два здания, их стены расписаны граффити, кое-где торчат прутья. Про себя Ягами отметил, что он уже возле центра города. Сюда соперник не сунется — слишком велик риск нарваться на смерть. Несмотря на разделение, существовало много факторов риска для всех сторон. Останавливаться было нельзя, даже в собственной зоне. Если не Синие, значит, Одиночки — на улице всегда могут растерзать. Приевшийся запах мокрого бетона стал усиливаться с каждым метром — Лайт приближался к штабу. Стены здания были сильно разрушены, крыши не было вовсе. И ещё пару лет назад Ягами и предположить бы не мог, что будет существовать в подобных условиях. Кровь струилась по руке, чертя след из капель. Лайт стал спускаться по ступеням, что были скрыты от незнающих тонким слоем имитации бетона. В подвале царили полумрак и прохлада, чтобы риск загнивания был меньше. И как только Ягами переступил порог первого зала, он почувствовал облегчение — бег через несколько кварталов вымотал его, по лицу обильно стекал пот, сердце билось в висках. И сквозь его удары и собственное дыхание, Ягами почти не услышал крик: — Бог вернулся! Кира здесь! К нему тут же подлетел человек в ветровке, помогая идти. Лайт знал, что бинты, таблетки и прочие необходимые медикаменты держали всегда под рукой. Ситуация нескольких лет не позволяла носить все это с собой, ибо смысла особого не было — остановился один на улице, к тому же раненый, считай, что сдох. К тебе сразу подлетал Одиночка и, не теряя зря времени, перерезал горло. Ягами с трудом реагировал на окружающую обстановку, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. Его руку уже перебинтовали, предварительно протерев какой-то жидкостью, и теперь пытались сунуть в рот пару таблеток. Лайт с трудом проглотил те, про себя отметив, что дыхание восстановилось. Через минуту стало легче. Ответственный за лечение куда-то ушел. Кира оглядел помещение. Никто вокруг не спрашивал его, где Миками. Человек тридцать сидели по углам, активно что-то делая. Одни умирали, другие рожали, третьи лечили, четвертые совершали половое сношение. Несколько людей громко стонало. Казалось, никому не было дело до того, что их глава вернулся. Одно из правил гласило, что если человек не вернулся сразу, он не вернется вообще. В углу зала рыдала женщина. Несмотря на все факторы, штаб не был ни капли похож на барак. Все стоны, крики и слезы не могли нарушить ту аномальную тишину, которая установилась так давно во Врапе. Как и в других подобных городах. Искусственный купол мог поддерживать человеческую жизнь, оставляя все способности, но жизнь растительности и животного мира он обрезал в некотором плане. Та собака, что валялась на дороге, перед смертью не издала ни единого визга, Лайт знал это точно. Она просто не могла, не умела. Псина так и умерла беззвучно. Ягами вздохнул и поднялся на ноги. Ему срочно нужно было отоспаться. Пелена боли и страха спала, позволяя трезво оценить ситуацию. Лайту было всего восемнадцать, но под его началом находилось больше людей, чем раньше бы он управлял, будучи главой отдела полиции. Иногда он думал, как забавно вывертывается история. Порой Ягами характеризовал этот Новый мир, как смесь резни и сна. Смерть настолько въелась в сознания людей, что перестала казаться такой уж ужасной, и на место постоянного страха пришло отчаянье. Спустя какое-то время женщины перестали вздрагивать при виде растерзанной плоти, мужчины старались вырвать глотку врагу, дети не плакали больше. И в этот момент Лайт вышел на сцену. Тогда в его коллекции была всего тройка шрамов, но острый ум и холодное сердце подсказывало, что даже на этом можно сыграть. Он был молод, истерзан и двуличен. Новый мир увидел перед собой Киру — и многие пошли за ним. Лайт был способен спасти Новый мир от полного уничтожения. Он мог стать Богом. И отныне у него был клан, оружие. Слепая жажда жизни двигала человечество по одной траектории. И как бы кто ни изгалялся, общая картинка всегда выходила одной — собака, шерсть которой слиплась от спермы и крови, лежала на дороге. Ягами прикрыл глаза. В его комнате было тихо, и воздух не пах гнилью. А за стенами был Новый мир, полный смерти и готовый принять своего Бога. ***

Все наши жизни — пыль на дороге, Чьи-то надежды, чьи-то тревоги. Мы безразличны чёрту и богу. Тихо ложится пыль на дорогу. Чьих-то амбиций заполнит пробелы Тот, кто не чёрный, тот, кто не белый. Тот, кто не будет замечен богами — Серая масса, пыль под ногами. Да будет мир праху Да будет мир праху Да будет мир праху Да будет мир праху Нашему. © Otto Dix — Пыль

Он очнулся через несколько часов — резко, распахнув глаза и глубоко вдыхая, словно во сне дышать не мог. Грудь болела. Рваные дни привели к постоянному осознанию смерти, когда не проснуться — в порядке вещей. И вскоре Ягами заметил, что неосознанно хочет жить. Его организм сразу же после сна всеми силами пытался доказать, что кровь все ещё циркулирует по сосудам, сердце бьется, мозг работает. Каждый раз, когда Лайт просыпался, он чувствовал панику, заставлявшую Ягами подняться вопреки боли и быстрее покинуть помещение. Бежать. В последнее время отчаянно хотелось содрать кожу с лица, оголяя мышцы и кости, расцарапать глаза, чтобы кровь текла по щекам и подбородку, обильно капая вниз. И чтобы зубы выглядели чересчур белыми на фоне этого кровавого месива. Невыносимый зуд — словно тля — наполнял голову изо дня в день. Благо, что ненадолго, зато с завидной периодичностью — каждый раз, когда паника спадала. Быстрыми шагами Лайт направлялся в сторону смотровой. В голове зудело и чесалось настолько сильно, что впору было разрубать череп топором*. Но планы на день были более или менее мелкими, что заставляло надеяться на день передышки. Как бы Ягами ни спорил сам с собой, его организм был истощен. Тело давало знать об усталости болью и утомлением. Впереди не было ни одной операции, и глава Красного клана мог вздохнуть спокойно. В отличие от своего врага, он зачастую сам делал черную работу, прекрасно осознавая, что без этого его авторитет будет подорван. L мог себе позволить оставаться за ширмой, руководя людьми, будто марионетками, Лайт - нет; у главы клана Синих была база — доверие людей, что помнили былое время, помнили великолепного детектива, лучшего в том мире. Лайт же построил свое настоящее на костях, народ доверял ему пока он мог создавать иллюзию безопасности. Лайт не мог допустить, чтобы люди начали шептаться, и поэтому он, стиснув зубы и преодолевая внутренние противоречия, шел на верную гибель вместе с членами клана. При том он все ещё был жив. В отличие от Миками, чей труп наверняка все ещё валялся на кушетке в своей же крови. Кто-нибудь заберет его оттуда, когда запах разложения станет вовсе невыносимым. В любом случае, теперь Ягами это не касалось. Ему предстояло сегодня выбрать нового помощника. Удивительно, как лицемерны и глупы люди, когда в их сердца закрадывается страх — они могут свергнуть тебя из-за того, что ты жив, но они не обеспокоятся, если тебе плевать на мертвых соратников. Лайт вышел на смотровую площадку. Ветер вперемешку с дождем хлестал по стенам косыми струями. Одежда и волосы в миг промокли, прилипая пленкой к коже. За спиной трещал и искрился электрический провод, который когда-то заканчивался камерой наблюдения. Лайт попытался разглядеть улицу, закрывая лицо ладонью, точно козырьком. Дождь был холодный и неприятный. Он сильно бил по коже, заставляя, однако, забыть про ноющую боль в области ранений. Капли прибивали пыль к асфальту вместе с тошнотворным запахом. Вокруг было ничего не видно, и даже здания недалеко от штаба казались размытыми пятнами акварели. Впрочем, важного в этом не было. Ягами приходил сюда каждый раз не за тем, чтобы оглядеться. Здесь было тихо. Стоны и крики ни с улицы, ни из штаба не проникали, и Лайт коротко наслаждался молчанием, обдумывая грядущее, ища в очертаниях катакомб решение. Простояв так около двух минут и тщетно вглядываясь в пелену дождя, он собрался уходить. Лайт уже довольно сильно озяб, и тело, вопреки желанию, пробила дрожь. Он в последний раз огляделся вокруг, удостоверяясь, что-то ли ни черта не видно, то ли ни черта нет. Но его взгляд напоролся на нечто, заставив затаить дыхание. Что-то черное падало - нет, летело — в небе. Лайт насторожился — с такой высоты могло падать нечто, сброшенное с вражеского вертолета. Казалось, струи дождя не касались предмета, минуя его. В груди внезапно екнуло и заболело сильнее. Боль волнами жара распространилась, поражая сердце. На секунду в глазах Ягами потемнело, а когда он снова мог видеть, черный предмет лежал на площади — недалеко от штаба. Лайт опрометью бросился туда, ведомый страхом и любопытством. Странное происходило одновременно и с его организмом, который в миг захватил огонь, и с его разумом, в частности — с головой, тля в которой роилась и кусала мозг. Ноги подгибались от боли и многодневной усталости, мир вертелся перед глазами, но Лайт все ещё бежал в сторону черного чего-то. Дождь бил прямо в лицо. Удивительно, зачастую жизнь парня была сплошным потоком перебежек и погонь. Сердце ежедневно билось в три раза быстрее, чем если бы он до сих пор учился в нормальной школе, в нормальной жизни. Расстояние до площади показалось вечным, хотя возможно, в этом был виноват ливень, из-за которого не было видно ни зги. Площадь была обширной и когда-то красивой, даже многолюдной, сейчас же её поверхность сплошь покрывали осколки рекламных экранов. Некоторые их части были растащены и приспособлены, некоторые заляпаны кровью, часть раздроблена на мельчайшие осколки, что впивались в ступни даже сквозь подошву. Один такой осколок, сродни гвоздю, продырявил однажды Ягами пятку. Он прочертил своей кровью линию до самого штаба. Эта грязно-алая черта так и не была до конца смыта или затерта, напоминая Лайту о положении дел — везде можно сдохнуть, в любой момент. Капли с шумом разбивались о поверхность осколков. Как и о памятник, стоявший в центре площади, он был обезглавлен и обезображен настолько, что вряд ли кто-то мог понять, кому он посвящен. Человеческий силуэт вырисовывался лишь отдаленно. Возле одного куска памятника, которые в огромном количестве валялись рядом — вперемешку с осколками щитов, лежал черный предмет. Прямоугольный, как, подбежав ближе, увидел Лайт. Дыхание сбилось то ли от бега, то ли от осознания, что этот прямоугольник может в любой момент взорваться, разорвав плоть и разметав внутренности по округе. Пятьдесят метров, тридцать метров, десять метров, один метр… Несмотря на страх, Ягами быстро приблизился к предмету. На земле лежала тетрадь. Её листы чуть шевелились от ветра, призывая. Рука Лайта сама потянулась, чтобы взять ее. Черная, сухая и удивительно приятная обложка легла в ладонь, точно так и должно быть. — Death Note. «Тетрадь Смерти» по-английски, — прочел Лайт. И сердце тут же снова зашлось в приступе боли. ***

Yoshihisa Hirano — Ryuk's Theme

Мир померк на несколько секунд, ноги подкосились, и Ягами почувствовал, что падает. Тетрадь все ещё была в его руках, когда Лайт сильно ударился сначала копчиком, а потом — спиной и затылком. Земля встретила его болью от падения плашмя и остриями, впившимися в кожу. Лайт выгнулся, зашипев от жара, что прокатилась по всему телу — осколки экранов и памятника распороли спину, где все ещё оставались ожоги. Прозрачная жидкость вытекала вперемешку с кровью. Вокруг расплывалось темное пятно. Задыхаясь от боли, он попытался пошевелиться. Конечности в миг одеревенели и теперь плохо слушались. Каждое усилие отзывалось новой волной рези. Чтобы было легче, Лайт открыл рот и попытался глубоко дышать. Легче не стало. Какой-то особенно большой обломок глубже вошел в тело Ягами — настолько, что тот почувствовал во рту привкус крови. Зажмурив глаза и вдохнув побольше воздуха, он одним резким движением сел. Теперь помимо рези чувствовалась ещё и влажность на спине — рубашка пропиталась кровью и жидкостью из ожоговых волдырей. Кира непроизвольно сглотнул. Спина и грудь адски горели, и Ягами почувствовал себя так, будто его насквозь проткнуло арматурой. Собрав последние силы, он сделал еще один рывок и встал на ноги. Ведомый привычкой, Лайт сделал несколько пробных шагов и направился в штаб — как можно быстрее, иначе его могли заметить. Челюсти сами сжались до побелевших скул, и скоро в боку закололо. Казалось, что болит все тело, каждый его сантиметр ноет и режет так сильно, точно ещё пара шагов — и Ягами рухнет мертвый. Тупая, безостановочная боль застилала глаза. И все та же комната в штабе, где его перевязали и напичкали десятком таблеток, показалась пятном. Он сидел, уперев взгляд в пространство, и наслаждаясь тем, как грудь — подобно кузнечным мехам — поднималась и опускалась. Каузалгия отступила. Лайту думалось, что он просто ходит по кругу, что это не дежавю, это уже стало частью режима — получать серьезные травмы, приходить в первый зал, а потом глотать медленную смерть*. Что-то щелкнуло в голове Ягами, когда он рукой потянулся убрать челку с лица. Пот каплями стекал на шею, с волос капало, тело налилось свинцом, но важнее всего было, что в руке глава клана держал ту самую тетрадь. Черная обложка на секунду показалась ему приклеенной к коже руки, и Ягами неосознанно взял тетрадь в другую ладонь. Руки немного тряслись, когда он поднес предмет ближе к лицу, словно стараясь найти что-то, что означало бы спасение. Пальцы сами раскрыли тетрадь на первой странице. Пусто. Следующие тоже были без единого пятна. Осознание было похоже на лопанье сосудов в голове. Листы тетради были девственно-чистыми, будто даже Лайтова кровь не касалась их. Ягами вернулся к форзацу. Перед глазами все ещё слегка двоилось, но буквы он мог различить. Человек, чьё имя будет записано в Тетради, умрёт. Парень скептически усмехнулся. Странно, что ещё сохранились такие шутники, придумывающие вещи вроде этой тетради. Одновременно Ягами почувствовал разочарование и интерес — в его голову пришла идея все же записать чье-нибудь имя. Какого-нибудь члена калана Синих для безопасности. Вдруг кто-то действительно изобрел Тетрадь Смерти? От этой мысли кровь стыла в жилах. С одной стороны, это бы означало прорыв. Уничтожение противника без единой жертвы с их стороны. Перед глазами встала картинка, как ряды людей падают ничком, будто подкошенные. Победа была бы гарантирована, будь у него такое оружие. Может быть, все это прекратилось бы. Настал мир — хотя бы относительный, не сейчас, разумеется. До этого ещё было далеко. Для начала нужно было хотя бы проверить подлинность тетради. И пусть рационализм в Лайте просто кричал о невозможности существования такого рода предмета, что-то все-таки заставляло надеяться и бояться, что с помощью тетради можно было убивать. Ведь это означало бы, что у черт знает кого ещё есть возможность прикончить любого, вставшего на пути. И его, Ягами, в том числе. Пальцы сильнее сжали тетрадь. Лайт пару раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Боль в теле во многом помогла охладить сердце. Он с детства замечал за собой проблемы с контролем минутных порывов, а кричать в ярости на весь штаб, пугая людей, было бы не лучшим поступком. Этого не следовало делать ни в коем случае. Странно, что будучи расчетливым и закаленным, парень иногда с трудом подавлял свои эмоции. Было ли дело в том, что на него давила обстановка, или, может быть, в его собственном характере, не имело значения. Главной проблемой оставался самоконтроль. Благо, даже такие моменты Ягами зачастую обходил, обманывал самого себя. Иногда думалось, что он вообще разучился быть правдивым. Ноги казались ватными, но для себя Лайт уже решил, что попытает счастье во что бы то ни стало, и теперь шел к себе в комнату, дабы изучить тетрадь получше, а потом за Такадой. Та отвечала за пленных. И даже если таковых не оказалось бы, парень решил, что запишет чье-нибудь имя и посмотрит, что станется. Имя кого-нибудь бесполезного. Он так резко встал на ноги, что перед глазами снова потемнело. На этот раз Лайту показалось, что от любопытства. Мысль, что он сможет убивать быстро и любыми способами будоражила кровь. Пусть ещё минуту назад он насмехался над этой тетрадью, но сейчас… Сейчас его разум захватила идея власти над жизнями других. Раньше приходилось проворачивать целые операции, марать руки, чтобы избавиться от стоявших на пути, а с такого рода оружием он в миг сможет очистить этот мир, уничтожить любого недостойного, прекратить многолетнюю войну. Войну, ведомую не за идеалы или ценности. Ведомую скорее по привычке, нежели из-за территорий. Войну, которую никто не может остановить из-за равновесия сил. Как глупа на этом фоне казалась вера. Люди молились постоянно, несмотря на то, что существуй Бог когда-то, теперь это не имело никакого значения. Бог отвернулся от человечества. Но, если тетрадь действует, то он сам станет тем, кто прекратит мировую пандемию. Он создаст Новый мир, где сам будет Богом. В своей личной обители Ягами непроизвольно рассмеялся. Сейчас было около двенадцати дня, как показывали наручные часы, а он уже успел найти какой-то — возможно — артефакт и изрезать себе спину. И почему ни один день не может пройти вне порочного круга «Рана-штаб-таблетки-комната-Такада»? Иногда, правда, последние две составляющие менялись местами, дела это, впрочем, не меняло. Но вопреки этому, Лайт не испытывал скуки в общем человеческом понимании. Ещё бы, чистый адреналин в его крови был обеспечен на долгие годы вперед. Однако тоска — определенно, тоска — то и дело захватывала его сердце, отдаваясь неприятным тянущим чувством в груди. Такие моменты он предпочитал посвящать сну. Кира сел на кровать. Тетрадь, все ещё раскрытая на форзаце, зашелестела страницами, точно напоминая о себе. Парень направил на нее взгляд и стал внимательно вчитываться текст. Эффект тетради не подействует, если пишущий имя не будет знать, как выглядит лицо того, кто должен умереть. Таким образом, люди с одинаковыми именами и фамилиями не умирают. Ягами быстро скользил по строчкам взглядом, запоминая, делая выводы. Если причина смерти не указана, человек умрёт через 40 секунд от сердечного приступа. Если причина смерти написана в течение 40 секунд после имени, то так оно и случится. После написания обстоятельств смерти, детали смерти должны быть записаны в следующие 6 минут 40 секунд. Сердце забилось быстрее. Все это было чудно́, даже более, чем предыдущие года, включая сыворотку-М. Лайт чувствовал себя так, будто стоял в шаге от чего-то грандиозного. Переворот, — вот что клокотало внутри его сердца. Не откладывая более, глава клана кинулся к небольшой телевизионной панели. В любом случае, обдумать все хорошенько он успеет и после. Но будет глупо настроить планы заранее не зная результат. Все ещё был неплохой шанс, что тетрадь — просто остаток чьей-то шутки. Парень нажал на кнопку. — Такада, — на экране появилось лицо. — Да, Лайт? Что случилось? Она не выглядела обеспокоенной, хотя Ягами пользовался связью всего раз — перед смертью отца. Киеми была скорее уставшей — темные тени залегли под глазами, лицо осунулось ещё сильнее. Девушка явно не спала несколько суток. Но это было не Лайтово дело. — Скажи мне имя кого-нибудь из Синих, что находятся сейчас в нашем штабе. Тех, кто жив, разумеется, — приказал он. Смысла объяснять не было. Такада подчинялась Лайту беспрекословно, доверяла. И она оправдала ожидания, тут же выдав: — Отохарада Куро. Ему сорок два года, если тебе это важно. Что-то ещё? — деловито спросила она в надежде на близкий отдых. — Нет, спасибо. Это было все, что нужно. Экран погас. На лице Лайта появилась усмешка — он каждый раз поражался глупости людей. Неужели можно доверять кому-то так сильно, что даже мотивы не важны? Он бы не смог. Однако, стоит признать, такое отношение льстило, доказывало, насколько он хорош. Отохарада Куро. Ягами взял со стола ручку. Настало время проверить, подлинно ли то, что написано на форзаце. Одну за другой парень чертил линии, выписывая имя преступника. Преступника - да, наверное так можно называть Синих. Ведь они ни в коем случае не могут быть достойны его Нового мира. Разве что, если раскаются и перейдут на его сторону. Было бы неплохо. Последняя черточка завершила надпись. Осталось подождать сорок секунд. Лайт кинул взгляд на часы — уже тридцать семь. Часы эти ему когда-то подарил отец, и с тех пор, что бы ни случилось, Ягами не расставался с ними. Не то чтобы он был сентиментальным, отнюдь. Просто было удобно знать, который час вплоть до секунд. Особенно в этот момент. К тому же, под циферблатом был небольшой тайник — такой, в который как раз помещалось бы пять таблеток. Обычно Лайт не пользовался своим запасом, предпочитая брать медленную смерть в штабе, но опыт подсказывал, что стоит иметь при себе небольшой резерв. Сердце заходилось от боли. Руки судорожно сжимали ручку и тетрадь, в ожидании. Капля пота стекала по виску. Лайт был напряжен, словно струна контрабаса. Взгляд его был прикован к стрелке часов. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Ягами снова потянулся к кнопке на экране, включая его. Высветилось лицо Такады. На этот раз на нем было можно явственно прочесть беспокойство. Под ложечкой засосало. Парень уже почти чувствовал триумф. — Да, Лайт? Руки тряслись, но голос не подводил: — Такада, будь добра проверить Куро. И доложи мне. И Лайт тут же заметил, как та сглотнула. Это могло означать только одно… — Он мертв. Я только что видела, как он схватился за грудь, потом упал и сдох. Парень непроизвольно выдохнул в шоке, уставившись на запись в тетради. Отохарада Куро. «Сердечный приступ? Не может быть. Это совпадение. Это просто совпадение. Тетрадь Смерти, неужели она в самом деле способна убить? Стоит проверить ее ещё раз. Конечно, проверить лучше всего на преступнике». Уверенность тут же куда-то ушла, сменяясь страхом и удивлением. Сколько бы Лайт ни строил фантазии по этому поводу, он в глубине души все равно не верил в существование подобной силы. Он снова включил экран. — Такада, скажи ещё чье-нибудь имя. По тем же критериям, — потребовал Ягами. Его обуяло смятение, но он уже точно знал, как поступит дальше. Требовалось ещё одно имя. — Такуо Сибумару, — и если Лайт не выдал своего состояния ни единой нотой, то голос девушки дрожал. Ягами отвлекся от экрана, выводя новое имя и направляя взгляд на часы. Такада неотрывно за ним следила. Такуо Сибумару. Несчастный случай. «Посмотрим, что будет». Стрелка ползла по кругу слишком медленно, как показалось парню. Его изводила вся эта ситуация. Наконец прошло тридцать девять секунд. На сороковой послышался треск — на миг глава клана подумал, что это его голова разламывается натрое. Но шум исходил из экрана. Такады там уже не было. Лайт схватил панель в руки, сотрясаясь всем телом. Кровь текла по жилам с неимоверной скоростью. Казалось, можно услышать, как она журчит. Через пять секунд Киеми снова появилась в поле зрения камеры. Она была очень взволнованна. — На него упал кусок штукатурки, — пораженно вымолвила девушка. И отключилась. Ягами положил экран. В голове крутилось: «Есть. Получилось. Тетрадь Смерти… настоящая!» Это могло означать только одно… Что Киеми теперь считает его действительно Богом, способным повелевать жизнью. Это сразу же упрочняло его положение в клане. Такада разболтает об этом кому-нибудь, определенно. Пройдет слух, и Лайта начнут бояться. Они не посмеют пойти против. Это было то, что нужно. Он ухмыльнулся. В нем билась сила, которую запихнули против воли. В нем клокотала ярость, которую взрастил он сам. Это было чертовски приятно осознавать, что жизнь любого теперь в его руках. Стоит лишь узнать имя и лицо. Теперь он мог очистить прогнивший мир от преступников, построить свою собственную страну Пунт. И главное, он мог убить L. «В моих руках есть средство, а в сердце — желание!» — и в груди сладко свело. Он построит Новый мир гораздо быстрее, чем думал. Он победит L, записав его имя в тетрадь. И даже то, что тот скрывается за ширмой, не сможет остановить Лайта. Ягами уже знал, как поступит дальше. Это будет великолепно. ***

Антонио Лючио Вивальди — Танго смерти

** Ягами не спалось вторую ночь подряд — странное возбуждение, что обуяло его, когда выяснилась подлинность Тетради, не спадало. Он постоянно работал, строя стратегию и сглаживая ее углы, или записывая имена преступников. Каждый раз, переворачивая очередную исписанную страницу Тетради, сердце Лайта ликовало. Каждую минуту глава клана Красных выискивал тот или иной ответ. Каждую ночь он не мог сомкнуть глаз. Каждая операция оборачивалась успехом. К тому же, отныне сам допрашивал всех Синих. Лайт настолько углубился в свой план, что иногда забывал, где он и зачем все это делает. Тело, казалось, не болело так сильно — только иногда сводило скулы и мучила мигрень. Тогда парень садился на пол и ждал, стиснув зубы. Он знал, что рано или поздно это пройдет. Видимо, напряжение было сильнее, чем он мог вынести. И перед глазами снова вставали всполохи огня и страшные сцены, свидетелем которых ему довелось побывать, в сознании звучали предсмертные крики людей. В висках дико стучало, будто в мозгу бухал колокол. Когда же приступы прекращались, Лайт тут же снова принимался за работу. За первые дни он убил около пятнадцати человек. Иногда он садился и просто пробегался взглядам по всем этим именам в Тетради. Осознание власти и правильности разливалось в его груди теплом, и даже мысль о неминуемой каре за эти записи не вселяла в голову главы клана Красных сомнений. Иногда он закрывал глаза и представлял, что он будет чувствовать, когда его душу заберут. Вопреки всему от этой мысли приходило успокоение — невольно Лайт вспоминал, сколько же раз на самом деле он молил о смерти всех известных богов. На улице уже второй день шел дождь, когда Ягами в который раз перечитывал имена. Ветер непривычно сильно трепал заборы и дома — некоторые их части уносило, но в комнате главы царила тишина. Взгляд Лайта быстро скользил по буквам, его сердцебиение было чуть быстрее нормы, но в целом равномерным. Вдруг голос сзади разрезал безмолвие: — Увлекательное занятие? — и сердце Ягами разом пропустило несколько ударов. Лайт повернул голову в сторону незнакомца, сжав челюсти. Словно специально сверкнула молния, освещая нечто — существо выше любого человека предстало перед Ягами. Крик вырвался у Лайта сам собой, а страх, пробежавший по венам, заставил упасть со стула. Казалось, мускулы ног свело судорогой, Ягами не мог подняться. Он смотрел на это существо, не моргая, пока то не заговорило: — Похоже, ты здорово испугался, — усмехнулся незнакомец. — Я хозяин этой Тетради. Я Рюук, Бог Смерти. Насколько я понимаю, ты активно пользуешься Тетрадью, которую я потерял. Что-то насмешливое и зловещее было не только в облике, но и в голосе Бога. Лайт сжал кулак. Самообладание вернулось всего через пару секунд, когда тот присмотрелся к чудовищу лучше — дикий оскал, серьга в ухе и всевозможные украшения отчего-то показались Лайту смешными. Он сделал глубокий вздох и встал, опираясь на стул: — Бог Смерти? Я вовсе не испугался, Рюук, — с каждым словом голос Ягами становился все увереннее, а на лице появилась ухмылка. - Да, я ждал тебя, Рюук. Бог издал какой-то неясный звук, выказав свою заинтересованность. Выражение его лица при этом почти не изменилось. Лайту подумалось, что люди и Боги Смерти теперь не так уж и различны — он представил, как легко и те, и другие лишают кого-то жизни. Впрочем, он сам походил на Рюука даже больше, чем остальные. — Сначала я не поверил, что это Тетрадь Смерти, что это действительно Тетрадь Бога Смерти. Но последовав оставленной тобой инструкции, я убедился, что эта Тетрадь и впрямь убивает. — Скажу честно, тебе удалось меня поразить, — и в голосе Рюука проскальзывает довольствие. — Тетрадь Смерти уже не раз попадала в мир людей, но обычно ею с осторожностью пользовались, а ты умудрился внести столько имен за каких-то пять дней. Неужели тебя не пугают последствия? Ягами почувствовал что-то сродни гордости, но та сжала его сердце тисками, и Лайт вспомнил: — Я готов понести наказание, Рюук. Я знал, что это Тетрадь Бога Смерти, но все равно делал записи. И Бог Смерти пришел. Что со мной будет? Ты теперь возьмешь мою душу? Вопреки внешнему спокойствию, в ушах парня стучала кровь. Он с подозрением смотрел на Рюука, уже зная, что в последние минуты жизни ему будет определенно не скучно. Может быть, после смерти станет легче — Лайт не верил ни в Рай, ни в Ад, увидев за свою жизнь достаточно, чтобы перестать слепо бояться эфемерных божеств. Однако сейчас перед ним стоял Рюук, совсем не эфемерный, хотя, возможно, только иллюзорный. Мало ли, как вывернулось его сознание. В конце концов, иногда Лайт представлял себя кошкой-сфинксом, которую вывернули наизнанку. Лопнувшие сосуды, внутренности, переломанные кости и кровь снаружи выражали бы его суть чуть больше, чем полностью. Рюук дернул острым плечом: — А? Ну надо же, странные представления о нас у людей, — и усмехнулся. — Я не собираюсь ничего с тобой делать. Сверкнула очередная молния. Лайт вздрогнул. Он был порядком удивлен. Мысль, что за его деяния придется платить уже давно поселилась в его голове. Пожалуй, если в первые секунды он и думал, чтобы уничтожить L, но позже пришло осознание — за все нужно рассчитываться, и он может банально не успеть. План тут же изменился, однако… Раз Рюук не собирался с ним ничего делать, то можно было вернуться к первоначальному — и самому соблазнительному — варианту. Ягами почти чувствовал запах крови врага. Единственное, что его обескураживало, то, что он с такой легкостью убедил себя в наказании. Оказалось, годы, потраченные на борьбу за жизнь и себя, ушли зря. В Ягами все ещё жило убеждение предыдущих поколений — слепая вера в карму, это значительно ухудшало его положение. Он столько раз видел ночной кошмар наяву. Лайт жил в городе, воздух которого был пропитан запахами крови и обугленной плоти. Издалека постоянно доносились приглушенные стоны тех, чей дух в эту минуту покидал истерзанные тела. Лайт проходил мимо умирающих изо дня в день. У многих не бывало рук или ног. Внутренности вываливались из отверстий в животе и груди; мозг вытекал через уши и ноздри. Глаза людей, находящихся при смерти, были алее крови, что сочится из свежих ран. Его Новый мир был порождением смерти и богохульства. Но все это не смогло вытравить искусственно привитые правила. Ведь когда-то давно люди придумали себе законы, справедливые и верные, которые писали сотни царей, судей, родителей и детей. И каждый среднестатистический человек был убежден, что иначе жить нельзя. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего. По словам духовенства за нарушением следовало наказание — суровое, равное вечности. Сами того не ведая, человечество исполняло кару. Кто же знал, что если бы не слепая вера людей, не эффект Пигмалиона, никакой расплаты бы и не существовало. Кто же знал, что сам человек может превратиться в Бога? — Как только Тетрадь попадает в мир людей, она становится его частью. Теперь эта Тетрадь принадлежит тебе, — Рюук безумно вращал глазами. Ягами понял, что напрочь забыл, что справедливость — понятие растяжимое и довольно мифичное; он мог бы подмять под себя людей и внушить им свои правила, он мог бы создать свою Справедливость, быть ею. Эта мысль показалась такой правильной и прямой… С этого момента он станет работать на износ. Он уничтожит всех преступников, оставив лишь порядочных честных людей, которые способны принять его законы. — Принадлежит мне? — уточнил Кира. Рюук действительно был незаметным. Лайт настолько углубился в размышления, что почти не слушал Бога Смерти, хотя и смотрел на него с той же внимательностью и блеском в глазах. Страх инстинктом бился где-то на задворках сознания, пока разум прорабатывал План. Лайт так и не разжал кулак. — Можешь передать ее кому-нибудь другому, но в таком случае мне придется стереть этот эпизод из твоей памяти. — Значит, за то, что я пользовался Тетрадью Смерти, мне ничего не будет? Все ещё с трудом верилось, что Ягами мог убивать совершенно безнаказанно. Наверное, в течение этого разговора он все больше разуверивался в устоях общества, религии и прочем. Агностицизм всегда имел место быть в Лайтовом мировоззрении, но сегодня он отчетливо выступил на передний план. Рюук говорил довольно медленно, словно произносил речь на публике. Было в этом что-то величественное и раздражающее. А ещё он часто смеялся — парню представилось, будто из-за этого его рот навеки принял вид оскала: — Тебя ожидают страдания и страх, как и всех людей, которые пользовались Тетрадью. Лайт мысленно убрал последнюю часть предложения — несла ли она смысл в его время? —, но что-то заставляло его застыть на месте. Мысли перескакивали с одного момента на другой. Он то оказывался в одиночестве, то вспоминал о присутствии Бога Смерти. Жилка на шее бешено пульсировала. Лайт почти слышал, как шумела кровь в его организме, протекая по сосудам. То и дело сверкала молния, освещая комнату и Рюука. Было ли это специально, Ягами даже представить не смел. В конце концов, Боги наверняка тщеславны, так что ни к чему. — А когда ты умрешь, я запишу твое имя в моей собственной Тетради Смерти. Но тот, кто пользовался Тетрадью Смерти, не попадет после смерти в Рай или в Ад. Вот и все пока. Внезапно Рюук хрипло рассмеялся. Его смех был похож на звук рвущейся ткани, и у Лайта на секунду остановилось сердце. — Остальное узнаешь, когда умрешь. Вскоре глава Красных окончательно привык к постоянному присутствию Рюука рядом. Он научился даже читать эмоции Бога Смерти — незначительные, но все же существующие — по движениям его рук. И мысленно Ягами ликовал, когда тот сжимал кисть в кулак; этот жест был знаком удивления и иногда — уважения. Иногда Рюук рассказывал что-то о Тетради или себе, и каждый раз информация была чертовский важной. Со дня появления Шинигами Лайта стали мучить иные кошмары — больше не было абстрактных воспоминаний, зато в его снах появились имена. Сотни имен вспыхивали и исчезали виде черных надписей, оставляя за собой лишь тянущее чувство в груди. Ягами не чувствовал себя узурпатором, но было что-то неправильное в происходящем. Чего-то не хватало. Он успокаивал себя тем, что основное действие ещё не началось. И был прав. *** — Так в чем твой план? — Увидишь. В день, когда Лайт шел по направлению к месту отсчета, постоянно повторяя про себя каждый шаг, он почти ощущал, как по сосудам бежит кровь. И то, что у главы Красных не тряслись руки от возбуждения, было заслугой выдержки. Ему жутко не хотелось жертвовать своей безопасностью во имя цели, но остальные были слишком тупы, чтобы исполнить его План. — У тебя будет полминуты, чтобы скрыться, — повторил он в последний раз. Смех Рюука и вторящий женский смех, что последовали за репликой парня, были таким громкими, что Ягами дернулся. Каждый его мускул был напряжен до предела, Лайту нравилось это чувство — как адреналин бежал вместе с кровью по организму, как сердце билось в висках. И — через секунды три — как чужие руки приложили платок с хлороформом к его дыхательным путям, прижимая посильнее. Будто бы можно было вдохнуть ещё глубже, подумалось Ягами перед тем, как он рухнул на землю.