«Черные шипы» — Искренняя Ложь

      Колокол бьет так громко, что кажется, будто сотрясается все мироздание, до самого его основания.       Передо мной стремительно прыгают ряды черных каменных ступенек. Вожделенное сияние узких окошек мельтешит бликами, но — увы! — слишком высоко, чтобы достать. Слишком высоко даже для того, чтобы попытаться.       Я бегу так быстро, что не чувствую под собой ног, и размеренные удары колокола и бешеный грохот крови кружат голову. Из-за этого шума я совсем не слышу тех, кто преследует меня. Они пока выше — на пару десятков ступеней? на пару ступеней? или они уже протягивают ко мне руки?..       Я падаю, прокатившись вниз, и сразу чувствую тупую боль в щиколотке, слышу треск ткани на подоле платья. Тут же с усилием поднимаюсь, цепляясь за щербатые холодные стены. В горле стоит сухой мучительный кашель, но я понимаю, что если втяну воздух слишком жадно, то больше не смогу двигаться вперед.       Ни единого поворота. Ни единого бокового хода.       Во всем этом, казалось бы, не так много смысла. Едва ли меня не ждут внизу.       История закончена.       Черта бы с два!       Я скидываю туфли, которые до этого просто не успела скинуть. Если они полагают, что выше моего достоинства окажется бить кого-нибудь башмаком, то они сильно ошибаются. Если нужно, то этот каблук окажется в чужом глазу!.. Я кусаюсь как собака!       И я, задыхаясь, чуть не рыдая то ли от боли, то ли от злости, несусь дальше. Меня сейчас вывернет наизнанку.       У меня есть цель.       Нужно бросить наружу красный платок. Я правильно рассчитала место, так что тот, кто смотрит, должен непременно его увидеть.       Истина уже вырвалась из колодца, и оковы были сброшены. «Сегодня» уходит, и я понимаю, что так, как было, больше не может быть. Наступающее «завтра» неотвратимо. Чем бы все ни закончилось, век сменится — он меняется прямо сейчас.       Окно!..       Неужели и впрямь окно?! Я вижу его впереди!       Я должна бросить чертов платок!..

***

      История, изменившая порядок вещей, началась в мой тринадцатый день рождения, третьего декабря девятьсот сорок восьмого года с Воскрешения Солнца. Тогда никакого платка не было и в помине, но чтобы понять его важность в дальнейшем, нужно вернуться именно в тот день.       Итак, я сижу в своей комнате, уставившись в календарь с изящным золотым тиснением. Прекрасное творение из первых образчиков типографского искусства, подаренное тетей на предыдущий праздник. Я не большая ценительница подобного, но подарок дорог — от любимой тети все-таки, так что висит на видном месте. Да и буквально он тоже дорог. Жаль, что даже он не может заставить день закончиться здесь и сейчас.       Проклятый день рождения.       Время — к вечеру, и из-за плотной шторы в душную комнату закрадывается чернильный мрак. Снаружи холодно и завывает ветер, в доме — нечем дышать. Под плотной тканью нарядного нового платья между лопатками стекают противные капельки пота.       Больше всего хочется спрятаться в темноте комнат. Убежать от всего, скрыться от лицемерных родителей, от многочисленных гостей и чертовых обязанностей именинницы.       Однако уже через час предстоит выйти к ним и, встав лицом к свету, чтобы всем было видно получше, очаровательно улыбаться, приседать в изящных реверансах, держать осанку и выглядеть счастливой беззаботной принцессой. Терпеть приторно сладкие поздравления, пожелания и причитания: «какая взрослая, какая красавица».       Ни одного слова, которое я скажу, я не могу выбрать.       Ни одного движения я не смогу сделать по своему желанию.       Как муха в патоке.       Хоть даже небо рухнет, я буду продолжать сидеть, очаровательно улыбаться, красивая, в красивом платье, с красивой прической. Благодарить за каждый визит как за «особенную честь», за каждый подарок — как за «до невозможности прелестный». Родители тоже будут улыбаться, говорить, что я, их милая дочь, конечно же, составляю главное счастье их жизни, и все будут улыбаться им в ответ, рассыпаясь новыми и новыми любезностями, — густая вязкая сладость будет стекать со стен, залепляя глаза, уши, руки и не давая вдохнуть даже те капли воздуха, что еще остались в прелой духоте.       Я попросту не желаю никого видеть и злюсь, потому что мне все равно придется.       Я туда пойду, потому что я не могу не пойти.       Я бью кулаком подушку. Остается едва заметная вмятина, и я бью в податливую мягкость еще раз, чуть сильнее.       Как было бы славно, если бы все они просто взяли и исчезли.       Я вздрагиваю, услышав уверенный, резкий стук в дверь. Мир не только не исчез, но и устремился ко мне сам, даже раньше, чем я набралась сил выбраться к нему навстречу.       Подавив приступ ярости, я торопливо поднимаюсь и поправляю платье. Никто из слуг ни за что не решился бы постучать в комнату юной госпожи в такой манере. Если бы кто-то вдруг и позволил себе такое, то я бы просто швырнула в наглеца что-нибудь. Но нет, это явно мой чертов отец. Он редко заходит ко мне сам, но его манеру я узнаю из тысячи.       Почувствовав во рту кислый привкус, поспешно придаю голосу правильную интонацию и спрашиваю с правильной громкостью: — Пожалуйста. Что вам угодно?       Даже не скрипнувшая дверь распахивается резко и сильно. Моя улыбка в миг становится еще более натянутой, чем была, — от напряжения в мышцах, удерживающих эту гримасу на лице, начинает противно покалывать под кожей на щеках. Но ведь я должна выглядеть радостной. Выжми себя хоть до последней капли, но изображай радость.       Герцог Эрт входит обычным уверенным и стремительным шагом, и огонь, пылающий в камине, бросает багровые и оранжевые блики на его лицо. Отец из тех, кого называют «необыкновенно красивым мужчиной»: высокий, с правильными чертами, с безупречными манерами.       Мы с ним очень похожи, и это касается не только внешности. В его темных глазах, таких же, как мои, я вижу блеск булавки, на которую наколят жертву, прежде чем окунуть в патоку. Честно говоря, меня саму уже давно накололи.       Если бы мне стали отрывать ноги, как моя младшая сестра повадилась делать с мухами, интересно, как долго я дергалась бы перед смертью?       Или я уже мертва?       Я незаметно проверяю, хорошо ли поправила платье, — пышное, цвета бычьей крови, с тонким кружевом на талии и по вырезу, уже совсем «женскому», а не «детскому». Это подарок от матери. Не сомневаюсь, что она и сама явится одетой в таком же цвете, потому что она всегда или почти всегда в таком, только поверх платьев зачем-то накидывает плотные шарфы, напоминающие паучий кокон. — Моя дорогая Арья, — отец тоже улыбается, но искренности в этой улыбке не больше, чем в моей собственной. — Я уже поздравлял тебя утром, но, думаю, сейчас пришло время подарка. С днём рождения, милая! Надеюсь, ты в отличном настроении? Ты уже готова к вечернему приему?       Настроение отвратительно, я хочу убить кого-нибудь, и ни к какому приему я не готова и быть готовой не желаю. Но слова, которые нужно отвечать, утверждены между нами заранее. Слова утверждены заранее почти до любого разговора, который мы начинаем. В большинстве случаев вообще не слишком понятно, зачем мы открываем рты и что-то произносим, но так надо.       Страшно представить, что будет, если вдруг откуда-то возникнут не утвержденные слова. — Спасибо, папенька, это очень мило с вашей стороны, — я говорю эту фразу так часто, что если меня разбудить ночью и, как одну из моих кукол с причудливым механизмом, разочек перевернуть с ног на голову и обратно, то я, возможно, скажу именно это. — Я пока еще не готова, но с минуты на минуту уже начну готовиться. Разумеется, настроение у меня просто замечательно! Да и как может быть иначе? Ведь сегодня мой праздник.       Почему бы вам всем не остаться за пределами комнаты?       Почему бы вам всем не исчезнуть?..       Руки так и чешутся потянуться за подушкой, но приходится терпеть, из-за чего с каждым мгновением я чувствую себя все отвратительнее и отвратительнее. Всевышний, просто скажи побыстрее, что тебе положено было сказать, отдай чертов подарок и проваливай прочь!       Отец стоит напротив пышного букета красных роз, который он преподнес мне с утра. Они такого же цвета, как рубиновый перстень на его холеном пальце. Сладкий запах увядания окутывает и цветы, и герцога, и меня. — Полагаю, это здорово. Тринадцать лет — важная дата, — он кивает чему-то и едва заметно хмурится. Мне становится слегка не по себе. Эй, папенька, чего это ты задумал?.. Мне это уже не нравится. Он никогда не хмурится просто так. — Я хочу сделать тебе особенный подарок, моя милая маленькая госпожа. Полагаю, что ты уже и впрямь достаточно взрослая. Вы подготовили его? — последнюю фразу отец бросает, отвернувшись к прикрытой двери.       Мое сердце неожиданно падает вниз, в живот, а в голове мелькает полная негодования мысль: «Ну только не это!». Нет, пожалуйста. Ну нет же!.. В конце концов, «он» можно сказать про многие вещи… Про столик там какой-нибудь! Здесь как раз не хватает одного, так вровень встал бы между зеркалом и новым массивным шкафом из красного дерева, законченным мастером на прошлой неделе.       Опасливо сглатываю, из последних сил удерживая улыбку и мысленно уже разразившись тирадой совершенно неподобающих слов, выученных на собачьих охотах. Столик же, правда?..       Так вот, как говорил старый папин егерь, мой любимый учитель изящной словесности, «хрен бы там падал». Тот самый «он», которого заводят в комнату и на которого мне показывают снисходительным, чуть лукавым жестом, не походит на предмет мебели, сколько на него ни смотри. Это чертов мальчишка, кажется, примерно одного со мной возраста или чуть помладше.       Так. Я понимаю, это и есть подарок, правильно?       Проклятие!.. Мысленно застонав от злости, я незаметно стискиваю кулак.       Нет, конечно, со вкусом у моего драгоценного папеньки все в порядке. Он — мальчишка, то есть — действительно вполне миленький, хотя и выглядит немного бледноватым. И, что особенно приятно, он не расплывается в угодливой улыбке, а просто стоит с опущенным в пол взглядом.       Но я просто терпеть не могу все живое. Уже три года назад ведь попросила, чтобы не дарили никаких котят-щенков-канареек!.. А меня так щедро решили порадовать куда более крупным и куда более прожорливым живым существом, и, что самое обидное, это даже не лошадь! — Ты довольна, милая Арья? — раздается снисходительно ласковый голос отца. Как будто то, довольна ли я, в самом деле может хоть каким-то образом повлиять… да хотя бы на что-нибудь повлиять! Как будто не он наколол меня на иголку! — Мне представляется, подобные вещи особенно хороши в твоем возрасте, когда предстоит многому учиться. — Конечно, папенька! Спасибо, — мило отзываюсь, с трудом удерживаясь от шипящих интонаций в голосе. — Как это мило с вашей стороны. Разумеется, я очень довольна… Но, может быть, все же пока не стоит? Я думаю, я не слишком хорошая хозяйка. — Прекрати, — небрежно и раздраженно отмахивается он. Последствия слов, слегка выбившихся из утвержденного порядка. — Уверен, моя дочь прекрасно справится с такой мелочью. В будущем тебе предстоит управлять гораздо большим.       Я поспешно приседаю в глубоком реверансе, выражая тем самым благодарность за подарок, и целую массивный золотой перстень на пальце отца. На губах остается солоноватая холодная грязь. — Благодарю вас за заботу, папенька.       Когда дверь наконец закрывается, я позволяю маске учтивости упасть. Перевожу взбешенный взгляд на мальчишку и, нащупав ладонью край подушки, со злостью швыряю в него, словно тот может быть в чем-то виноват. Он даже не вздрагивает.       У меня есть приятельница, посчитавшая бы это возмутительным и «варварским». Но она — не я, и я не из тех, кто имеет что-нибудь принципиальное против рабов.       Меня попросту ужасно нервирует мысль о лишних хлопотах. Я отлично помню, как после смерти любимой мною бабушки решила позаботиться о ее старой собаке. Одно то, что мне надо помнить про другое существо, отменно раздражает. Даже если собаку могли выгуливать, кормить, мыть и лечить слуги, это не освобождало от мысли, что именно я ее хозяйка. Меня это сдавливает, как слишком сильно затянутый корсет.       Надо что-нибудь с этим решить. — Подойди сюда, — коротко и все еще недовольно говорю, указав на место на полу рядом с собой.       Когда он подходит, колеблющееся пламя свечей озаряет его лицо, и его видно значительно лучше. Я придирчиво рассматриваю то, что мне досталось.       Ситуация, когда взрослеющим наследникам и наследницам богатых семейств дарят собственных рабов, вполне заурядная.       Мальчикам, когда они достигают четырнадцати-пятнадцати лет, обычно презентуют симпатичных рабынь. Все прекрасно понимают зачем, но в этом случае точно так же, как и всегда, действуют никем не озвученные четкие рамки. Для юных леди ситуация несколько другая. Как будущим хозяйкам больших владений, нам предстоит управлять внушительным количеством слуг и рабов. Даже с помощниками в лице ключниц, приказчиков и дворецких это нелегкая задача. Родители часто приучают девочек к этому с довольно юного возраста.       Очень любезно было выбрать такого симпатичного. Он хотя бы не давит улыбку, но вообще-то мне нравятся черные волосы, а у этого мальчишки — светлые. Впрочем, я и красный цвет в одежде не жалую, но посмотрите-ка на мой чертов гардероб. И тяжелые шторы я тоже не люблю, но посмотрите-ка на чертово занавешенное окно. Разумеется, мои вкусы никого не волнуют. Они и не должны волновать. Правила этого не предусматривают. — Ты разговаривать-то умеешь? — язвительно уточняю вслух. Злость так сильна, что пульсирует в кончиках пальцев. — Да, госпожа, — отвечает он, наконец поднимая взгляд, чтобы посмотреть на меня в ответ.       Угу. Ещё и глаза серые. Как пыль.       Мало того, что они серые, но они ещё и какие-то дурные — в них если и теплится сознание, то едва-едва.       Ничего, кроме страдания.       Нет, вся эта ерунда мне однозначно совершенно не нравится! — И на кой черт ты мне сдался? — раздраженно выдыхаю, убрав руки от его лица, которое крутила, чтобы рассмотреть получше.       Надо его кому-нибудь передарить. Хотя это ужасно невежливо, учитывая, что подарок от отца. Тогда… тогда я подожду какое-то время, тихонько продам и скажу, что он умер. Однако есть вероятность, что родители не будут довольны, что с первым же человеком я не справилась… — Ничего хорошего тебя здесь не ждет, — зачем-то предупреждаю сразу, слегка прищуриваясь. Подхожу к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. — Все, что я приказываю, должно быть сделано, и мне совершенно наплевать, как именно. Я не желаю слышать ни одной жалобы. Особенно тогда, когда я дерусь и швыряю вещи.       Мальчишка стоит за моей спиной, и я наблюдаю за его отражением в зеркале. Одновременно наношу румяна на скулы. Придирчиво оцениваю прическу, слегка поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.       И все-таки его присутствие раздражает. Надо его отослать куда-нибудь сейчас же.       Раздражение компенсируется разве что тем, что я могу вести себя как душе угодно. Никто же не притворяется ради мебели, правда? Я принадлежу родителям и выполняю все их прихоти, подстраиваясь под их общество. Они все — мои господа, и я никогда не забываю свои обязанности.       Но зато он в моем полном распоряжении. Главное — соблюдать правила и не убить.       Я знаю, что прислуга называет меня маленьким демоном. Пусть подождут, когда подрастет моя младшая сестра, вырывающая лапки мухам! Учитывая, что она попросту не застала живой нашу бабушку и ей не досталось от неё даже старой собаки, полагаю, она к тринадцати годам вполне может перейти от мух к чему-то покрупнее. — Я понял вас, госпожа, — коротко отвечает мальчишка. Мне мимолетно мерещится слабый признак облегчения в его выражении, но толком ничего не определить.       Меня начинает нервировать его манера. Если я не хотела, чтобы передо мной подхалимничали, то это не значит, что я не жду вообще никакой реакции. Зачем мне скучные вещи? — Думаю, ближе к лету я верну тебя обратно на рынок, — пустая угроза, но мне хочется его напугать.       Это действует — он вздрагивает, и я чувствую слабое удовлетворение. — Госпожа, пожалуйста… — чтобы расслышать то, что он говорит, приходится приложить некоторое усилие, — не нужно. Дайте мне шанс.       Мне становится смешно. Кажется, я говорю погромче и не услышать моих предупреждений было нельзя, правда?.. Что ж, считаю, моя честность была восхитительно щедрой. — Насчет твоего имени, — говорю чуть более непосредственно, — Пока будет «Адан». Мне нравится, как звучит, — не помню, где это услышала.       Он склоняет голову с безразличной покорностью куклы, и я снова морщусь. — И открой окно, я сейчас задохнусь тут!       Разумеется, он повинуется. Шорох тяжелой шторы, дребезжание стекла, — и через несколько мгновений я чувствую спасительную свежесть. Становится изрядно легче.       Часы оживают, и по всему дому растекается переливчатый звенящий гул. В этом звуке — смутный призрак колокола, которому предстоит расколоть мироздание спустя годы. — Позови мою служанку, — нетерпеливо приказываю, мельком глянув на настенные часы. — Пора готовиться к приему.       Отец не мог знать, что привел в дом того, который впоследствии изменит очень многое. Именно этот человек, в миг нашей первой встречи кажущийся совершенно безвольным, повернул заранее выверенный ход моей жизни. Если бы только отец знал, Адан никогда не стал бы подарком для меня. Герцог отдал бы сотню и больше золотых динаров, лишь бы собственноручно навсегда наколоть этого мальчишку на иглу.

***

      Говоря о «незначительной» перемене, я ничуть не погрешу против истины. Та же собака в свое время гораздо более ощутимо всколыхнула установившийся в доме порядок, чем мальчишка. Это неудивительно: в отличие от животного, он не производит шума и не требует особого внимания с моей стороны.       Первое время он меня раздражал, однако я на удивление быстро к нему привыкла. Не зная толком, к чему его приспособить, я просто держала его поблизости, поручая то одно, то другое. Он неплохо выполняет все обязанности личной прислуги. Если я хотела, чтобы он делал что-нибудь ещё, я приказывала горничным его подучить, и он учился быстро. Со временем его постоянное присутствие не только перестало нервировать, но и почему-то стало оказывать на меня успокаивающее влияние.       Со дня рождения минуло почти два месяца, на исходе январь. Ударили морозы. Снаружи все в снегу, насколько хватает взгляда. Наш маленький мирок, кажется, окончательно выбросило за пределы жизни.       Иногда я выбираюсь пройтись в саду, посмотреть на деревья, скованные льдом, и слушаю, как хрустит снег под ногами. От белизны почти кружится голова. Время от времени мать сопровождает меня, потому что надо поддерживать видимость близких семейных отношений, но в этом случае прогулки попросту мерзкие. Она, в отличие от отца, мало говорит, и это должно бы вызывать облегчение, но её молчание ухитряется быть почти таким же противным, как и бессмысленные беседы с отцом.       Герцогиня Эрт — некрасивая, тяжелая, неповоротливая, всегда замотанная в бесконечные платки и шали. Она должна быть еще молодой, но на самом деле кажется уже обрюзгшей женщиной средних лет. Если правильно помню, пауки сплетают кокон вокруг мертвых насекомых. Так вот, моя мать — уже давно труп в коконе.       Случается, что мать, будто внезапно проснувшись, смотрит на меня и выдает какую-нибудь из нескольких заранее заготовленных фраз: про погоду или платья, изредка про предстоящие или прошедшие праздники. Разок-другой за пару недель даже спрашивает о моих занятиях с гувернанткой. Ответа она никогда не дожидается — кажется, ее разум снова впадает в спячку. Я все равно улыбаюсь, но на самом деле хочется вцепиться ногтями в её безвольную мягкую руку или надавать пощечин.       После возвращения с очередной одинокой прогулки Адан помогает мне снять теплое манто. Я присаживаюсь, ожидая, пока он расшнурует мне обувь.       Белое зимнее солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь нет ничего, кроме холода и мрака. Облегчение, которое принесло время, проведенное на морозе, улетучилось, когда я переступила порог дома. Вокруг снова стоит тяжелая тишина.       Хоть бы все это закончилось. — Тебе не кажется, что мы все похожи на мух, облепивших труп? — я даже не жду ответа, мальчишка говорит только по необходимости. В обществе родителей на слова, хотя бы отдаленно относящиеся к насекомым и смерти, наложено строгое табу, особенно для юных леди. Самое смешное, что за плотно закрытыми дверьми все могут говорить как душе угодно. Главное, чтобы не слышали те, кто нам равны или выше. Это ещё одно правило.       Мальчишка поднимает взгляд и, к моему удивлению, смотрит прямо на меня. Неожиданно в его глазах мелькает какой-то признак работы мысли, сознания, и они наконец выглядят почти похожими на человеческие. — Вы хотите услышать ответ, госпожа? — и в его тихом голосе мелькает закономерная неуверенность.       Вообще, я не подразумевала никакой «беседы», просто выразила вслух пришедшую мысль. Не сдержалась. Однако я киваю, предоставив для расшнуровывания второй сапог. Даже любопытно, что он может выдать. — Ты же где-то был до того, как оказаться у меня. Можешь сравнить.       Это, пожалуй, наш первый более-менее осмысленный разговор. И даже тогда, едва ли я осознаю полностью, что говорю с человеком, способным думать. Мне просто хочется знать, действительно ли в доме герцога Эрт душно. В самом ли деле у нас что-то не так, или так везде? Действительно ли жизнь здесь и мое положение невыносимы, или это нормально? Может ли быть, что это со мной что-то не так? Мысль о том, что все вокруг — в порядке вещей, липким страхом холодит затылок и спину.       Адан молчит довольно долго, прежде чем сказать: — Я мало что как следует помню, чтобы сравнивать, госпожа.       Я пренебрежительно фыркаю, но в груди снова чувствуется пустота. Казалось, ответ, - тень надежды была близка. Но в самом деле я всего лишь насекомое, намертво прилипшее к чему-то сладкому. — Иногда думаю, что было бы славно, если бы все просто закончилось, — это я тоже позволяю себе, потому что «никто не услышит». Это иллюзия, конечно. У ведь раба есть уши. Наверное, отчасти это меня утешает. Как разговор о наболевшем с собакой или кошкой. Хотя ничего бы не изменилось, узнай об этой беседе родители. Они наверняка просто сделали бы вид, что ничего не было. — К сожалению, это слишком больно. А я слишком не люблю боль.       На самом деле я просто слишком слабая. И это тоже мерзко. Я думаю про свою мать, и меня почти тошнит. Если я собираюсь что-нибудь решить, то надо сделать это прежде, чем я стану ею. Только ее вид придает мне сил, в сердце отчаянно бьется желание не превратиться в нее. Уж лучше в тирана-отца. Он хотя бы живой.       Мальчишка долго молчит. Ему вообще не полагается отвечать, но мне любопытно, и я пихаю его ступеней в плечо, чтобы поторопить. Несильно. Вопреки моим угрозам в первый день, я редко испытываю желания его ударить. — Что насчет тебя? — растягиваю губы в усмешке. — Мне довольно легко понять ваши слова, госпожа, — наконец отвечает он, больше не поднимая взгляда от моей обуви. — Было бы славно, если бы все просто закончилось. — Тоже боишься боли? — Если он додумается себя убить, я потеряю динаров шестьдесят серебром.       Даже просто сравнивать меня и его — кощунственно. — Да, к сожалению. Это малодушно, — выдыхает он. Последнее так тихо, чтобы разобрать почти невозможно. Скорее шепот, чем речь. — Да говори же ты нормально! — уже не первый раз я повышаю тон, пытаясь вдолбить в его неразумную голову это правило. — Не заставляй меня напрягать слух. — Простите, госпожа, — произносит он уже громче, еще ниже опустив голову.       Я снова фыркаю, но уже злее, и больше ничего не говорю и не спрашиваю. Вместо этого смотрю на часы: на то, как тяжелый маятник мерно раскачивается вправо и влево.       В пять вечера — чай. Потом самые невыносимые полтора часа, когда я изнываю от скуки, бессмысленно бродя из комнаты в комнату, разбирая многочисленных красивых кукол, листая книги и не читая их. Потом — молитва в маленькой часовне, где у алтаря висит тяжелый позолоченный троелик, знак триединого начала Всесильного. Нам будут говорить о благочестии. Потом ужин. И снова молитва. Долгий сон, напоминающий смерть один-в-один, а затем начало нового дня, точно такого же, как сегодняшний. — Тут тяжело, — вдруг произносит мальчишка, прибираясь в моих покоях вечером. Я не сразу понимаю, о чем он. — То есть… не мне, разумеется.       В конце концов, я понимаю, что это он набрался храбрости продолжить тот наш разговор. Удивительно. Не показываю, что заинтересовалась, но слушаю внимательно. Гораздо внимательнее, чем дочери герцога полагалось бы вслушиваться в слова купленного для неё подарка. — Я просто хочу сказать… вы правы, госпожа, — тут он запинается, и его решимость, видимо, сходит на нет под моим взглядом. Больше он ничего не произносит, уткнувшись взглядом в каминную полку, которую протирает.       Я кошусь на него с недоумением. Внезапно испытываю желание схватить и встряхнуть его, велеть стоять прямо и говорить нормально. Продолжать говорить.       Пусть хотя бы кто-то даст хотя бы слабый намек, что здесь и впрямь что-то не в порядке. Это, наверное, было бы таким облегчением.       Я раздраженно выдыхаю. Что вообще он имеет в виду?       Очевидно, из него больше ничего не вытащить. Поднимаюсь, поправляя домашнее платье. Злость так сильна, что хочется что-нибудь разломать на куски, и я ухожу в спальню.       Я действительно все это ненавижу.       Мне бы хоть чуть-чуть сил.