Глава 2.
2 марта 2025 г., 13:06
Перед глазами — серый пепел. Запах пыли щекочет нос. Это — первое, что я вижу, и первое, что испытываю.
Уставившись на давно остывшие камни, я как будто с трудом просыпаюсь и с не меньшим трудом осмысляю обстановку вокруг. Изогнутая черная решетка, сажа на пальцах — все так непривычно реально, что это даже оглушает.
Мне приходится прервать работу, чтобы осознать свое существование. Да и не только свое, а существование мира вообще — всех вещей, вдруг разом свалившихся на меня из вязкого мрака. Наверное, это похоже на рождение, если бы люди запоминали этот момент.
Я касаюсь стены, проверяя, что предметы вокруг и впрямь есть, что они неподвижные и твердые. Их неподвижность — как ощущение земли под ногами после долгого падения. Однако в голове все еще колеблющийся туман.
Что я вообще делал?.. Не без труда вспоминаю, что должен почистить камин. Кажется, так сказала леди. Спустя пару минут я, слегка встряхнув головой, продолжаю собирать золу — та пачкает лицо и остается на губах.
Только вот «я» — это кто?..
Связать отрывочные воспоминания о самом себе не выходит. Я морщусь, стараясь выхватить из темноты, скрывающей всю жизнь до этого момента, хоть какие-нибудь крохи. Хотя бы что-то.
После нескольких неловких попыток передо мной наконец возникают последние события. Значит, герцог Эрт купил меня для своей дочери, леди Арьи. В этом мне повезло. Попасть в богатый дом, выполнять простые домашние дела в тепле и служить юной девушке — это действительно удача. Многие рабы только об этом и мечтают. Это гораздо лучше, чем погибнуть в шахтах или сгореть в печи на заводе.
Хорошо, моя хозяйка — Арья Эрт. Что ещё?.. Кроме этого, я, конечно, помню, что зовут меня теперь Адан. И Адану нужно закончить с очередным поручением до девяти, потому что в девять придет госпожа.
Камин чист, я, отряхнувшись, поднимаюсь на ноги и заново осматриваюсь вокруг. Да, это точно «богатый дом»: вокруг много украшений и красивой мебели, здесь огромные комнаты, высокие потолки, много слуг и рабов. Самое главное — тут хорошая еда. Кажется, меня еще никогда так хорошо не кормили.
Вроде, не происходит ничего ужасного. Эрты не отличаются от большинства господ: пощечины, удары тростью или плетью, но никаких пыток, прижиганий или отрезанных пальцев. Не помню откуда, но я точно знаю, что такое бывает. Выходит, «повезло» дважды?..
Пока никого вокруг нет, я облокачиваюсь на полку. Разумеется, нельзя ничего испачкать, но у меня голова кругом.
Как меня звали?.. Сколько я здесь?.. Что вообще было до дома Эртов?
Из прошлого неохотно выступают жалящий холод и бойкие крики. Продавец зазывал покупателей, крутил меня и расхваливал, лишь бы скорее купили.
«О, господин, эта партия досталась мне по большой удаче! Вы можете не опасаться, это отличный, качественный товар. От Госпожи Чи, вы понимаете… Посмотрите, все хорошенькие, но как выдрессированы! Поверьте, ничуть не страшно купить даже для юной девушки…».
Кажется, в первый день леди Арья сказала не ждать ничего хорошего. Она будет ругаться, драться и кидаться вещами. Это успокоило меня. Она сказала об этом так, как будто это и впрямь самое страшное, а значит, едва ли она представляет вещи похуже. Облегчение, наверное, было слишком сильным.
Что дальше?
Как тяжело думать. Я чувствую, что вот-вот снова свалюсь в не-жизнь, где был до этого. Я будто барахтаюсь в грязной холодной воде. Приходится прилагать усилия, чтобы просто оставаться над поверхностью и дышать.
Вцепляюсь в стену, чтобы за что-нибудь держаться. Стараюсь сосредоточиться на ощущении теплого гладкого дерева под пальцами. Тонуть нельзя.
Что же мне с собой делать?..
Вокруг — тишина. Все в полумраке, стекло, покрытое морозными узорами, слабо дребезжит от ветра. Герцог сейчас ужинает с семьей. Им накрывают в большой комнате с красными обоями и расписным потолком…
Обычно леди Эрт берет меня с собой на ужины, чтобы я стоял за её спиной. Сегодня она вдруг приказала остаться и вычистить камин. Я не понимаю, зачем я здесь нужен: работу по дому выполняют служанки, и то, что мне иногда перепоручают часть их обязанностей, их только путает.
Почему я тут? Надолго ли?..
Надо хотя бы просто дышать и думать. О чем угодно, но надо думать, иначе я опять… а иначе меня опять не будет, правильно?
За окном раздается шум, а следом — отрывистый крик. Поворачиваюсь и теперь вижу: птица села на ближайшее дерево в саду герцога. Там, где леди Арья часто гуляет.
Не все ли равно?..
Так, нет-нет.
Надо оставаться здесь.
Просто думай о птице.
Птица живая и постоянно двигается. Из-за её движения сверкающий снег сыплется с черной ветки. Наблюдаю до тех пор, пока не успокаиваюсь. Пол снова у меня под ногами.
Странное и неприятное чувство колется с внутренней стороны локтя и спускается ниже, почти до ладоней. Там будто битое стекло под кожей. Это очень больно. Не могу больше терпеть, но не помню, чтобы ощущал свои руки иначе. Нужно проверить. С чего вообще так жутко болит?.. В доме Эрт меня ещё, вроде бы, никто не бил по-настоящему сильно.
Снова мысленно проговариваю, что для меня все могло бы быть гораздо хуже. Мне дважды повезло.
На самом деле «могло быть гораздо хуже» не вызывает ничего, кроме беспомощности и усталости.
Сил нет. Мне ничего не сделать. Я не знаю, что вообще нужно делать. Как будто со мной всё уже закончено. Просто не хочется, чтобы снова было больно.
Может, теперь, когда я в сознании, сумею?..
Ведь есть способ закончить все быстро, и тогда уже ничего не будет. Меня точно больше не накажут, не продадут и не купят. Уверен, у меня получится найти веревку, которая не порвется, и связать петлю достаточно крепко. И больше не придется бродить в мерзком сне, из которого не выбраться. Хотя бы что-то я решу сам. Решу, пока я не провалился обратно в холодную черную воду, пока я хотя бы могу решить.
Ну уж нет!..
Неожиданное сопротивление идет центра из груди, где сердце начинает биться чаще. Нет, все же лезть в петлю у меня охоты нет. Не тогда, когда… Я только попал в место, где меня не собираются покалечить. Здесь тепло, есть постель и вкусная еда. Неужели нельзя чуть-чуть всем этим попользоваться? Кажется, мне еще нет и четырнадцати. Не так много, чтобы не оправиться. Не может быть все закончено так рано. Это было бы неправильно. Если станет совсем плохо, то всегда успеется.
И я, забившись в темный угол между шкафом и дверью, куда никто не заглянет, закатываю рукава и внимательно рассматриваю предплечье, пытаясь разобраться, почему мне так больно. Если там что-нибудь не так, то нельзя позволить другим узнать об этом. Никому не нравятся сломанные вещи и больные рабы.
Щурю глаза, пытаясь понять, в чем дело.
Ох, точно. Вспомнил.
Какой жуткий бардак в моей голове. Это вообще возможно привести в порядок?.. Наверное, это из-за наркотика. Точно, он так и называется — «Сон». На рынке это обычное дело. Я считал, когда мог считать: на троих продавцов приходится не меньше семнадцати рабов. Если даже пятерых-шестерых застрелят или заколят, три человека не справятся с одиннадцатью, если одиннадцать будут в уме и в памяти.
Этот «сон» и похожие на него вещи отнимают умение не только считать, но и говорить. Я не узнаю слабый тихий голос, который звучит, когда я кому-нибудь отвечаю. Может быть, когда-то я говорил нормально. Яд разъедает голос вместе с памятью. Я попросту вообще себя не узнаю.
Выбора нет. Если я остаюсь тут, то в своей голове нужно разобраться. Не дело же так, как без сознания, жить.
Считать тоже нужно учиться заново. Вот прямо сейчас и начну.
Я выбираюсь из тени и смотрю на часы. Все вещи — знакомые и незнакомые, я как будто впервые их вижу. Тяжело даже определить время: приходится коситься на пальцы и их загибать, отсчитывая по «пять». И что это такое?.. Я же как-то понимал время по часам до этого? Или нет?
Хорошо, я посчитал. У меня примерно пятнадцать минут, не больше. Надо вспомнить, как правильно разбираться с проблемой в руках, привести себя в порядок, потом нужно будет вернуться к леди Арье. Похоже, моя основная обязанность — просто находиться рядом с ней на случай, если ей что-нибудь придет в голову.
Медленно иду по коридорам, обнаруживая, что знаю путь. Важно ступать, не издавая ни звука, но эта наука усвоена давно. Паркет ни разу не скрипит под моим шагом.
Невероятная щедрость, что в крыле для прислуги мне дали отдельное пространство. Это бывший чулан, но с дверью. Кто бы ещё мог похвастаться подобной роскошью, находясь в положении, похожем на мое?
Арья Эрт довольна добрая госпожа. Не настолько, чтобы можно было забыть свое место или называть ее ангелом, но за прошедшее время она ни раза не наказывала меня по-настоящему.
Несмотря на туман в голове, я помню один действительно поразительный момент.
В тот день госпожа тоже поручила мне работу, которую выполняют служанки: натереть воском пол в одном из залов. Арья занималась там с учительницей танцев, и недостаточно блестящий пол «жутко мешал» танцевать.
Я уже умел это, мне показывали, как это делается, но получалось медленно. В тот раз я задержался.
Пока я был там, в залу зашли другие люди. Я как раз ползал за столом, и мне было не видно вошедших, но по тому, как грохнула дверь, было легко узнать хозяина дома. Следовало бы встать и приветствовать его поклоном. Я собирался, но он почти тут же обратился ко второму человеку — в этом случае вмешиваться в беседу уже было нельзя. И я замер, не решаясь сделать что-нибудь, хотя было понятно, что чем дольше тяну — тем хуже будет.
— Что вы собирались обсудить со мной, виконт Дане? — кажется, что герцог был не в лучшем расположении духа. — Не то ли, как вы уже три месяца не можете достать мне ничего про Атталя?
— Простите, Ваша Светлость.
Долгая пауза снова прерывается герцогом:
— Говорите, не тратьте время.
У меня не было намерения подслушивать. Я бы тогда не решился. Госпожа дала мне приказ, и я следовал ему. По всей видимости, на меня просто не обратили внимания.
— Ваша Светлость, — виконт Дане говорил мягко и заискивающе. Совсем не так, как обычно говорят знатные люди. — Кое-что я все же нашел. Очень старался для вас! Его Светлость Атталь, как мне доложили, недавно был удостоен аудиенции Его Величества Короля. Ходят слухи, что он пользуется весьма большой поддержкой Его Величества…
— То, что Атталь примазался к королевской кормушке, я отлично знаю! — рявкнул герцог, и я непроизвольно вздрогнул, постаравшись сделаться меньше. — Мне нужно что-то, чтобы его оттуда отвадить. Найди это, или, клянусь, своего титула ты лишишься, виконт.
Повисло молчание, в котором отчетливо было слышно, как Его Светлость начал ходить по комнате — звук его уверенных шагов заполнял все пространство.
— Ваша Светлость, — я услышал шорох бумаги, и шаги герцога замерли прямо перед столом, за которым был я. — Я кое-что подготовил… Это новое увлечение Его Светлости Атталя. Сейчас он ввозит в страну много фруктов и открывает на своих землях производство сока. В том числе он поставляет его и во дворец Его Величества. К самому королевскому столу!
Я знал, что надо было выдать себя, но у меня не находилось достаточно воли и смелости на это. Была только наивная надежда, что они поговорят и уйдут, так и не заметив меня. В гневе герцог действительно страшен. Из всего разговора между хозяином и приезжим дворянином я понял только то, что слышать его не следовало никому.
Но, конечно, он заметил меня, и его это жутко разозлило. В доме все перед ним трепещет, в том числе и потому что у его трости довольно тяжелый набалдашник. Как и Арью, любая мелочь может вывести его из себя, и рука у него тяжелая. Я согласен: бьет он сильно.
Меня испугали даже не столько сами удары - это ведь обычное дело, меня отучили даже думать защищаться. Меня жутко испугали другое: мной недовольны, значит, меня могут наказать как-то ещё или вовсе продать.
…Я останавливаюсь у поворота, застигнутый другим странным, неприятным чувством. Это уже откуда-то изнутри, то есть, не из-за тела, а из-за разума.
Почему-то сейчас моя реакция «выдрессированного» животного, покорно терпящего все, внезапно кажется мерзкой. Хотя сильно сомневаюсь, что сумел бы поступить как-то иначе, случись подобное снова. Но ведь даже собаки кусаются, когда их бьют.
Как-то… отвратительно?..
У меня никак не получается связать в голове внятную мысль, почему именно это мерзко и откуда вообще взялось сравнение с собаками, но ощущение не уходит.
Это почти смешно. Неужели меня после всего может хоть что-то… эм… унизить?.. что? Что хозяин дома, купивший меня наверняка намного дешевле, чем некоторых из своих борзых, всего лишь пару раз ударил меня тростью?.. Или что я до смерти перепугался в этот момент?..
Это нелепо. Однако я почему-то думаю о том, как я, сидя на полу у чужих ног, должно быть, жалко выглядел в глазах Арьи Эрт, заставшей эту сцену.
Да, госпожа Арья… я не заметил момента, когда она тоже появилась там.
— Отец, виконт, — леди Эрт изящно поприветствовала присутствующих. — В чем дело? — спросила она. Я давно обратил внимание, как разительно её голос и интонации меняются в зависимости от того, с кем она говорит. Её слова прозвучали звонко, так, что звуки дребезжаще отскочили от стен. — Что-нибудь случилось?
— Ровным счетом ничего, милая, — ответил герцог. — Я всего лишь не люблю, когда вещи оказываются не там, где им положено быть.
Взгляд Арьи скользнул ко мне, задержался на пару мгновений. Что-то в её выражении изменилось, и она будто бы побледнела. Она то ли разозлилась, то ли испугалась, то ли все разом.
— Прошу прощения, папочка, если он помешал вам, — леди сладко улыбнулась, с преувеличенной любовью глядя на герцога. — Мальчишка здесь по моему приказу, не наказывай его, — вдруг заявила она.
Эти слова повисли в воздухе. Кажется, что все в комнате были слегка озадачены, особенно — леди Арья.
— Отец, он ведь мой, — поспешно напомнила она с улыбкой, без которой не обходится ни один её разговор с родителем. Это было сказано без намека на укор или недовольство, но твердо. — Я должна учиться сама управлять своими вещами.
Вряд ли леди Арья действительно собиралась дерзить отцу и спорить. Она почти во всем повинуется ему безоговорочно. Его власть в этом доме безгранична. Однако иногда они сталкиваются из-за какого-нибудь пустяка, и тогда юная госпожа не отступает. Это обреченные бунты без надежды на успех. Кажется, у леди нет сил для настоящего вызова, спорят они только о мелочах.
Но тогда она стояла передо мной и своим отцом, продолжая непринужденно улыбаться.
Они были как два хищника, ещё не выпустивших когти, но готовых это сделать. Только один настоящий хищник, а другой — просто котенок, выпрямившийся и распушивший шерсть, чтобы казаться больше.
Они смотрели друг на друга, всем видом показывая: «У меня есть власть, есть право поступить так». Мне тогда казалось, что их карие глаза и темные волосы отливают красноватым, как мебель из красного дерева. Или как темная кровь.
— Он — мой, папенька, — повторила Арья. — Позвольте вашей дочери самой решить, как обращаться с вверенным ей человеком.
«Не надо», — я бы не выдавил из себя ни слова. Горло словно льдом сковало, и меня будто из тела вышвырнуло. Язык одеревенел. Но, говоря откровенно, этот высокий красивый мужчина в тот момент напоминал мне огромного монстра, которому достаточно лишь чуть-чуть сжать пальцы, чтобы раскрошить человеческую жизнь. А леди Арья, которая спорила с ним, спорила с ним из-за меня, все ещё была маленькой и ужасающе хрупкой. Хотя я никогда не видел, чтобы ее наказывали, мне казалось, что этот монстр раздавит её, даже глазом не моргнув.
Если бы у меня были силы встать. Если бы у меня хотя бы был голос!..
— Конечно, — наконец ответил герцог, улыбаясь. Он даже поднял руки непосредственным примиряющим жестом, рассмеявшись: этот смех напоминал шипы, цепляющиеся за кожу. — Вы посмотрите!.. В моей маленькой госпоже столько фамильной гордости, и она уже полна решимости отстаивать свои вещи. Что ж, это даже очаровательно.
Арья кивала, продолжая улыбаться.
— Да, папенька, истинно так, истинно так. Вы говорили, что очень важно всегда поддерживать порядок. Я стараюсь учиться у вас, ведь порядок заключается в том, что хозяин сам распоряжается своими вещами, — бледность её лица становилась все очевиднее. Она сделала реверанс и обратилась ко мне, бросив одно-единственное: — Пойдем.
…я чуть вздрагиваю, как будто заново услышав это короткое хриплое обращение, и послушно иду дальше.
Мне и впрямь не стоит терять время. От пятнадцати минут наверняка уже прошло две или три.
Мне кажется, что я снова вижу подол красного платья, мелькающий передо мной в темноте.
Леди Арья в тот раз, после беседы с отцом, шла так быстро, словно за ней кто-нибудь гнался, и остановилась, только оказавшись в своей комнате. Она приказала мне запереть двери. Её руки слабо подрагивали. Было видно, что она сама была поражена не меньше меня.
— Простите, госпожа, — голос ко мне наконец вернулся. Уверен, если бы хозяйка не приказала мне идти, мои ноги мне тоже не повиновались бы.
Я думал, что она будет зла на меня, ведь именно я был причиной спора, но когда она на меня покосилась, в ее взгляде не было ничего, похожего на злость. Она вообще смотрела будто бы сквозь пространство, вникуда.
Спрятавшись в своих покоях, госпожа сидела с осанкой благородной леди, в красивом платье, со сверкающими украшениями в темных волосах, но выглядела она такой же беспомощной, как некоторые девочки-рабыни. С той только разницей, что её никто не бил палкой, чтобы её можно было хотя бы закрыть собой.
— Ты ничего страшного не сделал, — рассеянно сказала она. — Слуги просто попадают ему под руку время от времени. Всё в порядке. Да и ничего не произошло, правда?.. я просто напомнила, что только я решаю, бить или не бить моего человека.
Я низко склонил голову, почему-то не посмев или не сумев даже нормально её поблагодарить. Мне было невероятно стыдно.
Если пересказать это небольшое происшествие, то выйдет, как будто и впрямь не произошло почти ничего. Однако произошло многое.
…Вздыхаю, открывая ту самую дверь, которая для меня еще один — невероятно щедрый — подарок судьбы. За дверью непроглядная темнота. Окошко маленькое, лунный свет в него едва проникает. Я пару мгновений жду, пока глаза привыкнут.
Мне требуется время, чтобы сообразить, что именно я раньше делал и как. Приходится использовать нож с кухни, а на бинты порвать простынь. Повезло, что в комнате есть свеча, чтобы прокалить лезвие (собственная свеча, всесильный!).
Всё равно получается отвратительно и не аккуратно. Должно быть, я отвык. Или это потому что на меня снова и снова накатывает мрак?..
Дурная кровь уходит, и в голове проясняется. Становится легче.
Все же мне невероятно сильно повезло, что распорядитель герцога такой жадный человек. Ему сделали хорошую скидку за этот «небольшой, временный изъян, никак не сказывающийся на работе». Кажется, десять динаров?.. Сколько-то распорядитель потом заплатил доктору, чтобы тот уверенно заявил, мол, «да-да, через месяц даже следов не останется», но, наверное, не больше двух динаров. Сделка все равно получилась выгодной.
Однажды, ещё раньше того случая, когда Арья поспорила с отцом из-за меня, я расшнуровывал сапоги леди после прогулки. Она задала мне вопрос — и я очень хорошо почувствовал, что она посмотрела на меня иначе, что она меня почти увидела. Глубоко в ее взгляде было что-то, напоминающее отчаяние. Как будто она тоже захлебывается, но никто не собирается ей помогать, наблюдая за этим с берега. Может быть, я тоже в тот момент её почти увидел, но тогда я ещё недостаточно проснулся.
Беда в том, что и сейчас я не сумею ничего связного сказать. Кроме того, что… ну… что я правда понимаю.
Я отлично понимаю, каково положение «вещи» и «тех, кто распоряжается». Как это ощущается, я имею в виду.
Бедная девочка. Но я не знаю, как ей помочь.
…огонек свечи дрожит на фитиле. Я быстро перевязываю себе руки. Получается плохо. Как неприятно быть таким неуклюжим. Я ведь не был таким?..
Нет, подождите-ка. Я вообще… «я» ведь был? когда-либо?.. Или до этого было только ничто?..
«Ничто» не смотрит на людей.
Не задает вопросов.
Не говорит.
Не защищается, если его бьют.
Я, прервавшись, закусываю костяшку пальца и слегка удивляюсь этому безотчетному жесту. В моей голове сталкиваются, то и дело меняясь местами, отражаясь друг в друге, «ничто» и «Адан».
Я снова пытаюсь вспомнить, как меня звали. Кто-то мне говорил, что это очень важно. Однако спустя несколько тяжелых минут приходится признать, что прежнее имя, если оно у меня было, видимо, утрачено.
Хорошо, значит «Адан».
Я привык к этому новому имени как к набору звуков, означающему, что для меня есть распоряжение, но именно теперь, сидя на холодном каменном полу в попытках нормально завязать бинт, я впервые разрешаю себе полностью его принять и пробую применить его к себе.
Когда это получается, я чувствую, как будто я сделался чуть выше, черная холодная вода отступила от лица и держать голову над поверхностью стало полегче.
***
Что ж, я потихоньку разбираю бардак. Не могу сказать, что это приносит облегчение. Когда я вспоминаю, как приходилось существовать раньше, снова проваливаюсь. Ничего, кроме бесконечной боли и унижения. Когда из памяти является какая-нибудь новая подробность, я снова думаю о петле или о других способах, прикидывая, что помогло бы наверняка. Это ведь единственная верная гарантия, что больше со мной не будет… всего этого? Нет-нет, нельзя. Я справлюсь. Так или иначе, у меня все же получается собирать обломки и что-то из них складывать. И мне почти удалось себя убедить, что рано или поздно я даже научусь защищаться. Как-нибудь. — Эй, Адан! — раздраженно рычит Арья, постучав ладонью по столу. — Ты уснул, что ли? — Прошу прощения, — чуть встряхиваюсь, отбросив в сторону крутящиеся в голове мысли. Неужели я прослушал, как она обратилась ко мне до этого?.. Подобное нельзя допускать. — Вам что-нибудь угодно? — Быстро, налей молоко в мой кофе, простофиля! Можно подумать, я не говорила, что пью кофе только с молоком и сахаром! — о, а она сегодня на взводе. Я уверен, что она мне ни разу этого не говорила. Она почти никогда не пьет кофе. — Что за бесполезные идиоты!.. Неужели так сложно слушать? Я быстро подчиняюсь, подумав, что сегодня можно будет запросто получить по голове подушкой или чем-нибудь потяжелее. Леди Арья вспыльчивая, однако именно она дала мне человеческое имя, а все её приказы зачастую вполне выполнимы и даже не трудны. Она и впрямь скорее просто «вспыльчивая», чем «злая», в отличие от её отца. Пока. На самом деле всплески её злости не бывают просто так. Вот, например, сейчас: кофе — это только повод, но едва ли причина. — Вас что-то тревожит, госпожа? — тихо спрашиваю, когда она заканчивает ругаться и переводит дух. Задавать вопросы — это одна из первых вещей, от которых отучают таких, как я. Но с Арьей… особенная ситуация. По-моему, она чувствует себя отверженной и несчастной в том числе и из-за того, что ей попросту не с кем нормально разговаривать. Она каждый день говорит с родителями, но эти беседы похожи одна на другую. Их смысл почти не меняется, со стороны складывается впечатление, что это какой-то ритуал. Иногда это больше напоминает издевательство. Беспомощный взгляд Арьи в день, когда она за меня заступилась, не выходит у меня из головы. Мне не хочется, чтобы она… в общем, это глупо говорить кому-то, вроде меня, но я правда хочу сделать что-нибудь, чтобы она чувствовала себя лучше. Кроме этого, мне самому попросту нравится делать вещи, которые запретны для «ничто». Это все ещё страшно, конечно, и я каждый раз ощущаю нависшую надо мной палку, но одновременно это же и успокаивает. То, что я вообще в силах это сделать, означает, что я уже не то, чем был какое-то время назад. Надеюсь, я больше не потеряю голос. — Тревожит? — Арья морщит нос, сделав глоток кофе, уже удовлетворяющего её требованиям. Кажется, до этого она даже не замечала своего состояния. Растерянная, она и впрямь не обращает никакого внимания на «дерзость», за которую иные хозяева могли бы сильно ударить. — Скоро опять чертов прием. Снова улыбаться и строить из себя миленькую девочку на радость папаше, — Арья совсем не по-аристократически одним глотком допивает кофе, и выдыхает. — А господин Доран Эрт будет присутствовать, госпожа? — чуть обеспокоенно спрашиваю, уже осознавая, что риска нарваться на очередной взрыв практически нет. — Да, этот слизняк тоже! Почему ты вспомнил о нем? — едва заметно приподнимает бровь, с аппетитом отправляя в рот кусочек пирожного. — Я не помню, чтобы называла тебе имена наших гостей. Ну, оказавшись в «богатом доме», я в любом случае должен очень внимательно смотреть и слушать. Протереть полки или почистить камин — это ладно. Простую домашнюю работу я знаю, да и много ума тут не надо. О том, как прислуживать знатным господам, мне известно гораздо меньше. Не то чтобы совсем ничего, но ведь разных деталей много: какими словами говорить, как правильно подавать приборы и подобное. Точно помню, что с первого же дня наблюдал за всем вокруг, чтобы не ошибиться. Признаться, даже перед другими рабами, которые могли бы научить, что я попросту «не умею» или «не знаю как», тогда было немыслимым. Вдруг я окажусь недостаточно полезным?.. Сейчас я более-менее запомнил все, касающееся обязанностей рабов и слуг, но продолжаю узнавать больше, как следует прислушиваясь. В том числе и к тому, что говорят другие знатные люди, иногда бывающие в доме Эртов, когда у меня есть возможность их послушать. Не то чтобы я все понимаю. Ох, не то чтобы я понимаю хотя бы половину! Но я никак не смогу помочь Арье, если не буду знать, как устроен ее мир и что в нем происходит. Пока этот мир кажется таким враждебным и равнодушным к ней, что мне не хочется бросать её без хотя бы чьей-нибудь помощи. Да и, стоит признать, то, что происходит с Арьей, пока неразрывно связано и с моим собственным будущим. Я тщательно выбираю слова. Советовать что-нибудь госпоже с моей стороны нагло. Я уже думал об этом, конечно, — о том, что лучше бы ей как-нибудь сказать, как-нибудь предупредить её, она ведь может быть в опасности, — но откладывал, надеясь выбрать хороший момент. Как сказать об этом так, чтобы не прозвучало, будто живое имущество позволяет себе возводить напраслину на знатных господ? — Прошу прощения, — наконец начинаю, вдруг разозлившись на себя за то, что запинаюсь. Эта девочка меня не съест, в конце концов. Неужели я промолчу о возможной угрозе, только потому что боюсь получить подушкой по голове? — Мне кажется, он вами недоволен, — в кои-то веки, то, что я говорю тихо, приходится кстати. Едва ли услышит кто-нибудь, кроме Арьи, которая совсем близко, — ему очень не нравится, что ваш отец следует… — Как он там говорил?.. — «северным веяниям». Пожалуйста, будьте осторожны. Его слуги выглядят несчастными, я думаю, что он жестокий человек. На самом деле этот Доран Эрт, после нескольких выпитых бокалов, выразился иначе. Он сказал «проучить эту чертову девчонку, которую старая ведьма Мирт испортила». Насколько я смог разобраться, «северные веяния» — это о том, чтобы Арья наследовала герцогство. То есть, именно она, а не он, старший родственник-мужчина. Это единственная причина, чтобы злиться: Арья ему ничего дурного не сделала. Он тоже вспыльчивый, и, кажется, ещё хуже самого герцога. Мало ли, как он решит её «проучить»?.. Арья не разозлилась, а вместо этого будто бы снова чуть растерялась. — И что мне с этим делать? — она говорит это, едва ли обращаясь ко мне. — Он же мой дядя. После нескольких мгновений растерянности ее непонимающий взгляд устремляется ко мне. Скорее всего, просто потому что здесь больше никого нет. Эм. Она же не ждет, что я и впрямь сейчас что-нибудь отвечу, да?.. Или, наоборот, мне стоит сказать? Я снова заминаюсь, но на сей раз из-за неуверенности в том, что я в силах действительно подсказать что-нибудь дочери герцога. То есть, я же едва начал разбираться во всем этом. Арья и впрямь смотрит на меня чуть вопросительно, склонив голову. По крайней мере, она не выговорила мне за то, что я лезу не в свое дело. И почему в выражении у этой высокородной богатой леди мне снова мерещится ровно то же, что было в глазах детей, которых к торговцам приводили их собственные родители?.. Ладно. Мне кажется, она должна понимать, что я вполне могу ляпнуть какую-нибудь ерунду. — Я думаю, вам просто нужно быть осторожнее и не оставаться с ним, — наконец произношу вслух самую очевидную часть. А потом добавляю, уставившись себе под ноги и заметив, что голос стал ещё тише. — Может, скажете ему… или хотя бы просто упомянете в разговоре, что вы хотите выйти замуж, а не заниматься мужскими делами? Просто, госпожа, мне кажется… он недоволен даже не вами, а тем, что вы можете стать наследницей. Арья замирает, прикусив губу, и задумчиво вертит в руках чашку, — обычно, когда мысли застают её врасплох, она реагирует именно так. Я опускаю голову. Иногда Арья может поддаться злости и сделать что-нибудь жестокое. А моя судьба… от этой мысли становится горько и ужасно неуютно, но её приходится додумать… моя судьба все же по-прежнему находится в её руках. — М-да, — с ядовитой ухмылкой тянет Арья. — Мне это не приходило в голову. Подумаю. Но, черт побери, если я говорила тебе о том, кто этот слизняк и как наследуется герцогство, — и она фыркает, откидываясь назад. — Ты умнее, чем хочешь казаться, да? — Вовсе нет, госпожа, — поспешно, но с некоторым смущением отвечаю, не поднимая глаз. Не хватало еще, чтобы она решила, что я действительно умный — умное имущество не слишком ценится по той простой причине, что рано или поздно может додуматься до чего-нибудь лишнего. — А мне представляется, что да, — категорично заявляет, чуть приподнявшись и потянувшись. — Но это скорее хорошо, чем плохо, — снова ухмыляется, немного повернув голову, чтобы посмотреть на меня. — Возьми эклер со стола, я разрешаю. Что ты так смотришь? Бери давай, пока я не передумала! С её стола?.. Это какая-то проверка после всей проявленной сегодня дерзости?.. Решусь я или нет? Мне приходится вскинуть взгляд, чтобы посмотреть на лицо Арьи. Однако в её темных глазах нет ничего похожего на опасный огонек, изредка загорающийся, когда она намерена устроить кому-нибудь взбучку. Даже наоборот. Очень глубоко, но в её лице смутно проступает именно то самое, беспомощное. — Не слишком-то много людей здесь волнуются обо мне, — вдруг с усмешкой поясняет Арья, чуть прищурившись. — Ты вполне мог промолчать. У меня почему-то возникает чертовски сильное ощущение, как будто она очень хочет, чтобы теперь я сказал ей что-нибудь приятное или одобряющее. Насколько же покинутой она чувствует себя, если… если она смотрит на меня, на свой подарок (и скорее всего не самый дорогой из её подарков), ища хороших слов? Или мне все кажется?.. — Благодарю, госпожа, — я говорю только это и, поспешно, пока она и впрямь не передумала, быстро забираю с накрытого стола указанную сладость. В жизни не пробовал эклеров, мне интересно. Снова смотрю на Арью, пока она оправляет накрахмаленное пышное кружево на рукаве платья. Её тонкая белая рука кажется фарфоровой. Всесильный, да ей же попросту невыносимо одиноко. Она ведь ребенок. И она точно знает, что её семье нет дела до неё. Это и впрямь грустно. Но… Но ей-то не нужно переживать о том, что её продадут, если она ошибется. Я ей сочувствую, мне и впрямь её очень жалко. Она спорила со своим господином из-за меня. Однако, честно говоря, при этом я ей попросту жутко завидую. Эта зависть сильно отравляет и жалость, и благодарность. Это началось спустя какое-то время после того, как я «проснулся». Когда я обнаружил, что могу хотеть чего-то, кроме тепла, еды и отсутствия боли. Ведь почему я снова и снова думаю о петле? Не потому что у меня сильно болят руки. Не потому что я не могу справиться с тем, что происходило со мной раньше. Умереть временами выглядит гораздо безопаснее, чем жить, по той единственной причине, что ничего не мешает всему этому произойти снова. Это решаю не я. Но ведь может быть такое, что человек многое решает, правда? Может быть такое, чтобы с человеком нельзя было творить всё, что вздумается его хозяину или хозяйке?.. Иными словами, похоже, что я попросту хочу не быть рабом. Это понимание стоило нескольких мучительных ночей, когда я не дозволял ему оформиться в мысль и оно, царапаясь, скребясь, как запертое животное, сжимало мне горло и сердце. Потом понимание вырвалось и предстало передо мной, оглушительно ясное и страшное. Желание оказалось таким дерзким и таким огромным, что едва-едва помещалось в моем только собранном из осколков сознании. Меня пробрал ледяной озноб, когда я впервые встретился с этим желанием. Меня должны забить до смерти за одно то, что я посмел это допустить… И все же. Я возвращался к этому и после, снова и снова, касаясь этой мысли очень осторожно. Робость, хоть и не сразу, понемногу стала отступать, с каждым днем она отступала все дальше, и наконец я подумал об этом более спокойно. Мне ведь и здесь несколько повезло. Тем, кто работает на заводах и в шахтах, клеймо ставят на видном месте: на щеке или на лбу, где его очень тяжело спрятать. Зачастую там две буквы, обозначающие место, за которым рабы закреплены, и номер. Тех несчастных очень редко продают куда-то, просто потому что они быстро умирают или становятся непригодными для труда. У домашних рабов обычно именная печать их владельца, и вот её-то не всегда ставят на видном месте: это невежливо по отношению к будущим хозяевам, если человека придется перепродать или передарить. Первая женщина, которая купила меня у торговца, тоже не захотела портить «вполне миловидное лицо», так что ее лилия у меня на правой руке. Арье, видимо, никто не напомнил, что она должна распорядиться об этом, и знака дома Эрт на мне все ещё нет. Так что это не так уж сложно спрятать: соскрести ножом или сжечь участок кожи неприятно, разумеется, но это выполнимо. Кроме того, я левша, правая рука нужна мне чуть меньше. И все равно. Бинты или рана на одном из мест, где обычно клеймят домашних рабов?.. Перчатка?.. Вместе с этим-то мерзким слабым голосом и манерами запуганной мыши?.. Я видел себя в зеркало: меня ни с какого бока не принять за свободного человека. Придется убежать очень далеко, чтобы это сработало. Шанс того, что ничего не получится, очень высок, а я… увы, я все еще чертовски боюсь боли. Страха перед хорошо знакомой болью вполне достаточно, чтобы забыть про дерзость и просто молча завидовать. Сдаваться я не намерен. Просто мне нужно чуть-чуть времени. — Эй! — я вздрагиваю, поймав взгляд Арьи, в глазах которой вдруг начинает плескаться смутное любопытство. — Закатай-ка рукава. Проклятие! Как она заметила?.. Арья требовательно смотрит на меня, кажется, изрядно раздраженная заминкой. В тусклом, сероватом свете наступающего пасмурного утра ее карие глаза — почти черны. Я замираю. Внутри все цепенеет. Даже не от страха, это больше напоминает, как животное замирает, надеясь, что его не заметят. Скорее всего, отказ выполнять прямой приказ сейчас закономерно приведет её в настоящую ярость. Арья редко проявляет заинтересованность, а тут ей вдруг стало любопытно — и ей возражает её собственное имущество. Несложно догадаться, какая будет реакция. В любом другом вопросе опасения и «выдрессированность» давно взяли бы верх, я бы послушался, как и всегда. Сейчас же изнутри вдруг колет смутное чувство, напоминающее обиду. Похоже и на никогда не проходящую боль от «плохого» старого перелома, и на горький комок в горле, когда заставляешь себя поглатывать слишком много слов. Разве это не то же самое, что однажды ночью настигло меня в пустынном коридоре, когда я вспоминал, как я сидел у ног герцога, пока он меня колотил? Я не хочу. Я не хочу показывать ей руки. Я не хочу не потому, что мне страшно, что очередная хозяйка решит, что от не совсем целой вещи лучше избавиться. Потому что… да потому что я, черт побери, просто не хочу! Если бы сама Арья заявила, что она чего-нибудь не хочет, то её никто не заставил бы. И никто не посмел бы диктовать ей, когда и при каких обстоятельствах обнажать какую-то часть своего тела!.. Неужели мы, хотя бы мы двое, она и я, и впрямь два совершенно разных сорта людей? Ответ здесь очевиден: да, она ведь моя хозяйка, леди Арья Эрт. Тогда почему у нас одинаково бьется сердце? Почему у нас одинаково по две руки, по две ноги и голова?.. Это нечестно. — Нет, — тихо-тихо отзываюсь, приготовившись к новому взрыву, только уже направленному в свою сторону. — Я прошу прощения, госпожа, это выглядит довольно неприятно, и мне не хотелось бы, чтобы вам пришлось это видеть. Секундное замешательство — и взрыв себя ждать не заставляет. Я успеваю сообразить взять кофейник, потому что он наполовину полон, и если Арья швырнет его, то, во-первых, она меня ошпарит, а во-вторых, может испортиться хорошая одежда. — Ах, тебе, значит, не хотелось бы! — она быстро переходит на крик, снова стукнув ладонью по столу. Кажется, сейчас швыряться и начнет… — Вот как! Ты потерял всякий страх?.. Думаешь, что я такая добренькая? — сахарница. Мимо. Хорошо, это самое тяжелое, что оставалось на столе. — Наглец! — ох, попала. Но это всего лишь пустая чашка. — Я твоя хозяйка, понятно? Не смей больше об этом забывать! Ты принадлежишь мне. Тебе это достаточно хорошо понятно? — Понятно, госпожа, — подтверждаю, потирая скулу. Синяк, конечно, будет, но это ерунда. Не понимаю, почему её зовут маленьким демоном. Кричит-то Арья громко, швырнуться чем-нибудь тоже может, — и в подавляющем большинстве ситуаций на этом все заканчивается. Вот и теперь, по правде, эта громкая сцена не кажется опасной. Госпожа немного успокоится, а после и вовсе почувствует себя виноватой, как обычно и бывает после подобного. Ничего страшного. Это, сравнивая с поведением многих других господ, такая мелочь, что из-за этого и впрямь было бы очень странно злиться. Странно даже быть недовольным. На это — на сахарницу и чашку, то есть — я совершенно честно ничуть не злюсь. Арья ведь действительно меня «совсем распустила». И не потому что она не знает, как надо обращаться с рабами, а потому что она добрая. Смог ли я задуматься о том, о чем задумываюсь, окажись я у менее снисходительных хозяев? — Отлично, — холодно заканчивает Арья, усаживаясь обратно. Ее обитое багровым бархатом кресло громко скрипнуло ножкой по паркету. — Надеюсь, такое было в первый и единственный раз. Напрасно ты считаешь, что у меня не хватит духу наказать тебя нормально, — если честно, то я уже почти уверен, а не просто «считаю», но вот если скажу сейчас хоть что-то, то могу серьезно нарваться. — Налей-ка мне еще кофе. Конечно, за этим же и взял кофейник, госпожа (нет). Я слушаюсь и незаметно натягиваю рукава пониже. Потом принимаюсь быстро прибирать разбросанную посуду — в этот раз даже ничего не разбилось. Гроза миновала? Я не хочу вставать перед выбором: ослушаться Арью или снова лишить себя голоса. Я все ещё отвратительно слабый, но выбирать между болью и очередным… очередным унижением… разве я выберу правильно? Я даже не уверен точно, что именно здесь «правильно». — Не думай, что я забыла. Покажи мне руки! — нетерпеливо требует Арья с некоторой жестокостью. Черт, и зачем?.. Я и впрямь надеялся, что забудет. В этом иногда леди Арья похожа на свою мать: некоторые вещи её волнуют не дольше минуты. Однако, судя по её тону, именно это теперь вопрос принципа. Я мнусь, кусая губы и почти физически ощущая, как недовольство растет. Что я за простофиля, в самом-то деле! Следовало бы быть осторожнее! Сейчас, даже когда я стараюсь придумать отговорку, в голову упорно ничего не идет. Вот ведь… Ну не умею я убедительно и складно врать, не получается, особенно сходу. Но надо же хоть что-нибудь сказать в свое оправдание! — Госпожа, я… — Вот вы где, леди Арья! — дверь открывается без стука (либо кто-то самоубийца, либо это наставник госпожи Арьи, на которого её власть не распространяется). — Снова забываете о времени, — укоризненно произносит он, стоя в дверном проеме. Голова Арьи моментально поворачивается, а на лице расцветает чуть виноватая улыбка — она изображает эмоции довольно правдоподобно, но, судя по сжавшимся на подоле пальцам, все, чего она хочет сейчас, так это свернуть бедному старику шею. Украдкой выдыхаю с облегчением, ведь все недовольство Арьи переключилось на человека, которому она ничего не в силах сделать. Про меня, кажется, разом забыли. Вот уж кого-кого, а своего наставника она непременно казнила бы, будь его жизнь в её распоряжении. Все потому, что Арья терпеть не может учиться, хотя и демонстрирует притворный энтузиазм в этом деле. Что касается меня, то для меня присутствие на уроках дочери герцога — это просто невероятная удача. Я слушаю, боясь упустить хоть слово, и тщательно запоминаю, хотя пока понимаю в лучшем случае треть. Я чуть-чуть умею считать, читать — очень плохо, писать — ещё хуже. Чем больше я узнаю, тем больше мой шанс однажды приблизиться к свободным людям. И тем меньше пропасть, разделяющая меня с такими, как леди Арья Эрт. — Да, простите меня, пожалуйста, — тем временем непосредственно щебечет Арья, хотя она чудовищно зла сейчас. — Я засиделась за книгой, совсем забыла про занятие историей. Но идемте же, теперь никак не терпится начать урок! Мне тоже не терпится, госпожа.
