Молодежка: драбблы

Егор/Дима, G, ангстофлафф, слегка АУ к 41-43 сериям, missing scenes _________________________________________________________________ Егор радуется, когда Дима возвращается в команду, и совершенно счастлив, когда тот заявляет, что намерен поступать в физкультурный. — Это же отлично, малой! Вот это мой брат! — Егор сияет улыбкой и приобнимает Диму за плечи. Хлопает по плечу. Ерошит волосы. И Дима не возражает против прикосновений, поглядывает довольно и чуть смущенно, когда брат после долгожданного «тренировка окончена, все в душ!» подъезжает к калитке и говорит: — Отличная была игра! Или: — Ты сегодня просто молоток, Димон! А может быть: — Классный сэйв! — и добавляет одними губами: «охуенный» — вслух такое нельзя, Макеев наказывает сквернословов диким количеством отжиманий. Дима в такие моменты улыбается и выглядит по-настоящему счастливым. Когда за доктором закрывается дверь, Егор прислоняется к ней затылком и медленно сползает вниз. У него в голове не укладывается, что это правда. Что Дима ничего не рассказал ему. Ясно одно — в хоккей Дима играть не будет, потому что не имеет права рисковать собой. Егор мельком удивляется, как резко все встало с ног на голову — вот он сам осуждает брата, решившего, что чертова математика важнее, а вот становится ясно, что нет ничего более ценного, чем здоровье. И Егор отчетливо понимает — на хоккее свет клином не сходится. Димка не будет играть, зато с ним все будет в порядке. Но брат неожиданно упрямится, злится, и недавно обретенное хрупкое взаимопонимание выветривается, когда Дима смотрит зло, цедит сквозь зубы: — Не твое дело, Егор. Я в порядке. Я буду играть. И хочется завыть от досады, схватить упрямца, встряхнуть, но брат отшатывается, стоит только Егору сделать шаг навстречу. Он считает, что вопрос решен, и запрещает хоть кому-либо говорить о диагнозе. Но Егор не может так. Он чувствует себя, словно кто-то сжал его сердце в ледяном кулаке и вот-вот раздавит. Невозможно просто смотреть, как Дима плюет на свою жизнь. «Зачастую первым и последним симптомом становится смерть» — кажется, так сказал врач?.. Егор не хочет об этом даже думать. Прости, мелкий, говорит он себе. Лучше ты будешь меня ненавидеть и считать предателем, чем я позволю тебе подвергнуть себя такому риску. Егор идет к Васгену, прекрасно осознавая, что брат его никогда не простит. Когда Фролов бросает коротко «собирайтесь, едем» и стремительно покидает кабинет, Егор замирает, смотрит на Диму, и решиться на этот взгляд глаза в глаза сложнее, чем выйти на лед с самым сильным противником. Егор ждет, что Дима его ударит. И тот бьет — кулаком в дверь за спиной старшего брата, смотрит уже не зло, а как-то загнанно, отчаянно. — Доволен? — его голос звучит глухо и как-то страшно. «Так будет лучше, пожалуйста, пойми», — рефреном звучит в мыслях Егора, и он не думает, когда порывисто обхватывает лицо Димы ладонями и целует. Ему нужно как-то выразить свои чувства, показать, что не из вредности, не со зла все рассказал... Дима не отвечает, не говорит ничего, смотрит тяжело, странно, когда все заканчивается, и торопливо уходить вслед за Васгеном. Когда выясняется, что Егору тоже нужно провериться, он по-прежнему молчит, хотя Егор почти готов увидеть на лице брата хотя бы тень злорадства или удовлетворения. В больнице они сидят на скамейке после всех процедур, Дима ему даже улыбается, поддерживает, мимоходом касается колена. Странное и молчаливое «все будет хорошо». Только не будет, конечно, и Егор не может даже толком обрадоваться, что у него, кажется, проблем с сердцем нет. Он смотрит, как окончательно потухают глаза Димы. Что там про стадии принятия?.. Егор не может вспомнить, в каком порядке идут отрицание, злость, апатия и что там еще было, хотя почему-то эта информация кажется ужасно важной, и он иррационально злится на себя. — Я просто решил не связывать свою жизнь с хоккеем, — говорит Дима позже матери, и Егор, стоящий за открытой дверью, отчетливо слышит каждое слово. Слышит он и боль в голосе брата, как можно это не заметить, неужели мама поверит?.. Егор закрывает глаза и методично стучит лбом о стену. Неправильно. Как же неправильно. Когда мать выходит из диминой комнаты, Егор не может понять, поверила она или нет. — Поговори с ним, — вот и все, что он от нее слышит. Дима сидит на диване и смотрит в одну точку. Егор входит и мягко прикрывает за собой дверь, садится рядом. Дима не кричит, не ругается, не гонит его. Он вообще будто бы не здесь, выключается из реальности. И Егор остается рядом с ним и тоже молчит, то и дело облизывает пересохшие губы, но так и не находит в себе силы прервать затянувшуюся тишину. — Я играть хочу, — говорит вдруг Дима хрипло. Это не звучит как жалоба, в его голосе вообще на удивление мало эмоций. Так может звучать человек, уже смирившийся с худшим. — Я знаю, малой, — выдыхает Егор, и в груди становится тесно от всепоглощающих жалости и отчаяния. — Помнишь, как ты презирал меня, когда я выбрал не команду, отказался от хоккея из-за математики? — на губах появляется тень улыбки. — А теперь я хочу, чтобы ты был жив и здоров, — твердо отвечает Егор. Он ждет вспышку гнева, злые реплики «а я уже нездоров!» и «зачем мне такая жизнь?». Но Дима лишь неуверенно пожимает плечами. И не возражает, когда Егор второй раз поддается порыву и обнимает его, зарываясь носом в мягкие светлые волосы. Поцелуй совсем другой, потому что Дима целует брата сам, и этим будто бы просит сразу все — утешение, поддержку, обещания. и Егор отвечает со всей решительностью, готовый дать это и еще немного больше. Все еще может быть хорошо. Все будет хорошо, мысленно поправляет себя Егор. И, как ни странно, сейчас они оба в это верят.