Война взаперти

День угас в пути. Серая деревня осталась далеко позади, а следующую удалось обогнуть по широкой дуге, после чего Лили объявила, что дальше безопасно и можно не прятаться. Она не была уверена в этом, но усталость оказалась сильнее осторожности. Стоило только подумать о том, что придется провести еще день или два впроголодь, ночуя в лесу, возможно, под дождем, как все внутри начинало протестовать. К вечеру путники еле передвигали ноги, однако прошли куда меньше, чем рассчитывала Лили. Она сама еще не окрепла после болезни, а Деррик чувствовал себя даже хуже. Из-за него приходилось часто останавливаться. Разговор не клеился; на закате не осталось ничего, кроме усталости. Слабая надежда увидеть какую-нибудь телегу на безлюдной проселочной дороге и попросить хозяина подвезти умерла вместе с последним лучом солнца. Ноги и плечи Лили противно ныли. Она чувствовала себя разбитой. Пришлось смириться с еще одной ночевкой под открытым небом. Деррик заснул, едва коснувшись щекой земли, и Лили думала последовать его примеру, но стоило ей закрыть глаза, как прошлое пробуждение встало в мыслях ярким тревожным пятном. Она снова могла навредить. Едва только она заснет — пробудится та, жестокая и неконтролируемая. Оставаться с ней Деррику попросту опасно. Хватило же у Лили эгоизма вцепиться в него, когда с ней творились необъяснимые вещи. Может, надо было попросить связать ее перед сном? На всякий случай. С другой стороны, это так глупо, да и повод, наверное, не такой уж весомый. Зачем ударяться в панику после одного приступа лунатизма? Вероятно, тут просто досадное совпадение. От волнений и лишений организм способен и не такое выкинуть. Надо успокоиться, и тогда все наладится само собой. Ведь Деррик доверился Лили. Почему бы и ей не начать доверять себе? Лили повернулась в его сторону, надеясь зачерпнуть силы и спокойствия. Он лежал рядом, свернувшись в комок. Грязный, растрепанный. Жалкий. Одинокий. Беззащитный. Ничего не скажешь — воодушевляющее зрелище. Во снах он был куда симпатичней. Иногда он даже казался нездешним, бесплотным. Призраком, пронизанным серым светом. И как легко тьма внутри Лили гасила его! Но сейчас Деррик не походил на того парня, и это отчасти успокаивало. Должно быть, Лили действительно ошиблась. Придумала сказку — и сама в нее поверила. Слишком зациклилась на видениях. А ведь они лишены смысла. Даже если что-то совпало с реальностью — палка или его больная рука — то лишь оттого, что снов было слишком много, и все разные, пусть и на одну тему. Убить Деррика столько раз или даже причинить ему вред схожим образом — физически невозможно. На подобные экзекуции ушла бы не одна ночь. Но могла ли ошибиться та, ударив его? Лили так и задремала, раздумывая над этим вопросом. И ей приснился Деррик — совершенно точно Деррик — где-то в исступленном августе, а может, и в начале осени. «Я тебя люблю», — говорил он. Искренне. В том сне Лили улыбнулась, обняла его, прижалась тесней. Достала нож и вонзила ему в грудь.

***

Очнулась она с бешено колотящимся сердцем. Первым порывом было найти Деррика, проверить, не случилось ли с ним что. Вдруг она зарезала его во сне? Тот обнаружился на расстоянии вытянутой руки — живой, целый и спокойный. Уже не спал, но и не проявлял никакой активности. Просто сидел, сцепив руки в замок и глядя вдаль с неясным выражением лица. Как обычно — пассивный, бесцветный. — Доброе утро, — сказала Лили. — Давно не спишь? Он вздрогнул и повернулся к ней. — Давненько. Уж скоро полдень. — Надо было меня разбудить, — Лили зевнула. Она не чувствовала себя отдохнувшей, а все из-за проклятых тревожных мыслей. — Но ты сама сказала, что мы уже в безопасности, — возразил Деррик. — Кто ж тогда мешает нам спать, сколько влезет? — О, ну конечно. Нежиться на холоде. Да я лишней минуты здесь оставаться не хочу. А ты? — Мне все равно. — Все-то тебе равно! Кстати… — Лили сглотнула и сделала вид, что пытается прочесать волосы пятерней. — Я ничего странного с тобой не делала? — Что ты имеешь в виду? — Ну, может, я била тебя, как вчера, или… — Вспомнив, как оседлала его в недавнем сне, она покраснела. — Да о чем ты? И как он дожил до своих лет, будучи таким идиотом? — Ничего, — сказала Лили с облегчением. — А ты разве забыл, что я тебя вчера ударила? — Нет, я помню, — отозвался Деррик. — Но разве это важно? Что за странный ответ. Как можно, получив травму при неясных обстоятельствах, не придать ей значения? Неужели ему даже не любопытно? Наверняка рука до сих пор не зажила — забудешь про такое, еще чего. За подобные выходки и на близкого друга зло затаить можно, не то что на постороннего человека. Так в чем же дело? Мог ли он влюбиться в нее? Это вполне тянуло на «странную причину», в которую трудно поверить. Но Лили знала, что она не из привлекательных, к тому же Деррик никогда и не видел ее во всем блеске. За время их недолгого знакомства ей не выдалось шанса принарядиться или накраситься. Он знал только нечесаную девчонку, одетую в домашнюю юбку и без конца кутавшуюся в грязную шаль. Ах да, еще он возился с ней, когда она была больна. Романтика! Нет, исключено. Любовь в понимании Лили не могла зародиться при таких обстоятельствах. Для любви подходят танцы и театры — словом, места, где подобает выглядеть и вести себя красиво. Правда, в книгах, которые она читала, прекрасные принцы и храбрые рыцари вполне могли встретить в лесу свою судьбу — разбойницу или оборванку, прельстившись ее огненными очами и непокорным характером, но нужно смотреть правде в глаза: ничем таким Лили похвастаться не могла, да и из Деррика — что рыцарь, что принц… Она невольно фыркнула, представив на секунду его в дорогой одежде и на породистом скакуне, но с таким же добродушно-глупым лицом. — Я пойду умоюсь, — сказала она и поднялась на ноги, скрывая улыбку. Деррик хотел что-то спросить, но промолчал.

***

Им пришлось отправиться дальше на пустой желудок — Лили все хуже ориентировалась на местности и уже не знала, где можно добыть хотя бы ягод. Путники держались дороги, не рискуя заходить далеко в ставший незнакомым лес. Дело продвигалось даже медленнее, чем вчера, но Лили была уверена, что до ближайшего селения не больше пары миль. Без сомнений, они доберутся туда до темноты, а на ночь наконец-то расположатся среди людей, с относительным комфортом. Впрочем, она бы и в хлеву сейчас отдохнула с удовольствием, лишь бы иметь крышу над головой и не собирать лишней секунды противную морось. Лили как раз мечтала о горячей еде, ванне и свежей постели, когда ход ее мыслей прервал Деррик. Он молчал все утро и наконец осмелился задать вопрос, явно донимавший его: — Ты боишься, что причинишь мне вред, потому что тебе снятся сны про это? — Я вроде бы уже говорила, — отозвалась Лили, пожав плечами. — Тогда я подумал, что ты шутишь. — Ну конечно. — Слушай, это же очень странно. — Точно. — Лили не знала, куда деться от разговора. Она успела пожалеть, что утром так ясно выказала свое волнение. Раз ничего не случилось, незачем было и панику поднимать. Вчерашний случай как-нибудь сам бы забылся. — Выходит, ты каждую ночь делаешь во сне одно и то же? — Не совсем. Скорее у каждого моего сна — один итог. — И это смерть? Лили промолчала. Что тут можно было ответить? Да, верно, и не чья-нибудь! К слову, один сон отчасти воплотился в реальность, здорово, правда? — А ты случайно не расколота? — Я — что? — Так называется одно проклятие у нас на Юге, — пояснил Деррик. — А в Центре что, никто не верит в магию? Лили растерялась. Ну и темы! Он бы еще достал из-за пазухи рекламную листовку с предложением посетить чародейский семинар. — За всех ответ держать не стану, но я ни о каких «расколотых» не слышала, — ответила она. Первым порывом было засмеяться, но любопытство взяло верх. В памяти всплыла характеристика южан из школьного учебника: вера в сверхъестественное и прочие предрассудки. Разумеется, Лили не могла знать всего о своих, особенно рядом с прагматичным Джейком, который признавал только науку и уж точно никакие «проклятия» не воспринимал всерьез. Но также это слово не проскальзывало ни в одной книге, ни в одном разговоре с соседями — ни обыденно брошенное, ни сказанное пониженным, заговорщическим тоном. Раскалывались чашки, но никак не люди. — Можешь смеяться, но я говорю чистую правду, — заявил Деррик с серьезным видом. — Хотя вам в Центре повезло, если вы действительно ничего о подобном не знаете. — Я обещаю не смеяться. Ей действительно хотелось послушать. Раз уж Деррик спросил, пусть объяснит, что имел в виду, даже если станет нести полную околесицу. Конечно, Лили привыкла во всем полагаться на Джейка, а тот ясно говорил, что никакого волшебства не существует. Но чего стоило мнение Джейка после всего, что он сделал с ней? Не умея отделять человека от его взглядов, Лили хотела верить доброму попутчику, а не обманувшему мужу. — В общем, — пояснил Деррик, слегка покраснев, — человека можно «запереть», а можно «расколоть». Это самые страшные проклятия у нас на Юге. Одновременно они не накладываются, но тебе и одного с лихвой хватит. — Замечательное вступление, — отметила Лили. — Ты обещала не смеяться. Так вот, «расколотый» человек будто разделяется на две части. Начинает жить в двух мирах, если можно так сказать. Одна его половина действует в реальности, другая — во сне. И та, что во сне, видит путь… — он замялся, подбирая слова, — путь, созданный тем, кто наложил проклятие. Во сне ты можешь вести себя по-разному, но у всех твоих действий будет один главный мотив. Цель. И эта цель зовется предопределенным будущим. — Будущим? Лили похолодела. Против ожидания, рассказ произвел на нее впечатление. Возможно, из-за того, что слишком походил на то, что с ней творилось? — А я думала: может, это моя прошлая жизнь… — предположила она вслух. — Какой же смысл в проклятии, если оно не ломает судьбу? — заметил Деррик. — Ну знаешь, смотреть одну и ту же гадость каждую ночь и без «предопределенного будущего» неприятно. — Тогда, наверное, тебе ни к чему эти южные сказки. И без них неприятно, — Деррик невесело улыбнулся, достал сигарету и с удовольствием затянулся. — Я просто подумал, что надо предупредить… Но, видимо, зря. Раз в Центре о таком и не слышали. — Если так, то бояться мне нечего, — отозвалась Лили. — А если слышали, значит, и я не должна оставаться в неведении. Так что в твоей истории никакого вреда нет, а то и польза. Она испугалась, что Деррик больше ничего не расскажет, и поторопилась выказать доверие и интерес. Его предположение, пусть и бредовое, стоило того, чтобы прислушаться. Конечно, вчерашняя Лили только посмеялась бы. Но привычный мир разрушился, а она утратила себя. Появилась та, жестокая и самоуверенная, и нынешняя Лили — напуганная и не понимающая, кто она и что с ней. Ни одна из этих личностей не походила на прежнюю Лили. Вероятно, прежняя — раскололась? — Так, говоришь, предопределенное будущее? — переспросила она. — Когда же оно наступит? Когда останется только та? — Когда ты сама этого захочешь, — сказал Деррик со смешком. — Ни о каких выходках лунатиков вроде твоей вчерашней здесь речи не идет. Ты делаешь свой выбор сознательно — в этом соль и коварство. — Муть какая-то. Почему тогда «предопределенное»? Если за мной — свобода выбора, то я могу и не слушаться того, что диктует сон, — рассудила Лили с облегчением и тут же одернула себя: — Вернее, при чем тут вообще я? Я про ваших «расколотых», а я — не такая. — Действительно, почему сразу ты. Но последствия отказа от будущего ужасны, поэтому оно и предопределено. Ты не можешь противиться судьбе, иначе умрешь или сойдешь с ума. — Деррик явно не собирался пойти на уступки и обезличить рассказ. — Сны будут преследовать тебя все чаще, становиться ярче. И однажды твоя личность «из сна» поглотит ту, что наяву. Если только не сделать их единым целым. Сны не перетащить в явь. Лили так и обмерла. Да он хоть понимал, к чему призывает? — И что я должна делать, если верить тебе? — спросила она со злостью. — Немедля поступить в соответствии с «предопределенным будущим», пока та не поглотила мой разум? — Не принимай близко к сердцу, — сказал Деррик и похлопал ее по плечу. — Во-первых, мы и правда не знаем, «расколота» ли ты. Бывают навязчивые образы, повторяющиеся сны. Мне часто снится мой брат, но я совершенно точно не «расколот». Во-вторых, у «расколотого» — бездна времени для принятия решения. Год, может, три. По самочувствию. Есть способ облегчить свое состояние и потянуть время. — Какой же? — сразу спросила Лили. Если так, она им воспользуется, пусть даже и не про нее все эти сказки. — Нужно запомнить и повторить какой-нибудь момент из последнего сна. Точь-в-точь. Но не финал. Цель не будет достигнута, но ты словно подготовишь декорации, возможно, наметишь жертву. — Деррик на секунду задумался и продолжил: — К примеру, если тебе снится свадьба, ты можешь сшить белое платье, прийти к жениху из сна, примерить кольца, но клятв не произносить. И гуляешь дальше, пока не почувствуешь себя хуже. — О… ясно. В последнем сне Деррик признался ей в любви, потом они обнимались, словом, романтика. Как же в реальности такое провернуть, да еще чтобы он не заподозрил ничего? А он, понятное дело, не должен знать, что Лили всерьез отнеслась к его байкам. Значит, лучше дождаться другого сна, более простого в исполнении? Сколько же пройдет времени, пока подвернется подходящий случай? А лунатические похождения не в счет? Нет, точно нет, ведь между тем, как ей приснилось, что она избивает Деррика палкой, и той выходкой был еще один кошмар — про то, как она пьет кровь, и раздвинутые ноги. Ой, как стыдно! И такое ведь тоже запросто не повторишь. — Но с выбором «жертвы» очень важно не ошибиться, будь то свадьба или убийство, — предупредил Деррик, пока она размышляла. — Ведь сны такие зыбкие. Никто там не представляется и визитную карточку на прощание не дает, а изменить решение уже будет нельзя. Но подсказки наяву ты и без того разглядишь сердцем. К тому же во сне «расколотый» может увидеть только тех, кого знает в реальности. Из ниоткуда образы не берутся. Поэтому фатальные ошибки невозможны. Вот почему он рассказал так легко. Несмотря на то, что все указывало на него как на жертву «предопределенного будущего», по его сведениям, это исключалось — ведь они с Лили раньше не были знакомы. Конечно, он мог соврать, выдумать сказку на ходу, чтобы запутать ее ради каких-то подлых целей; а мог просто смеяться над ней, над ее любопытством и доверчивостью. Но что-то Лили подсказывало, что Деррик не таков, не способен ни на первое, ни на второе. Пусть лицом он и не прекрасный принц, а нравом — не отважный рыцарь, но свои достоинства у него имелись, среди которых — доброта и прямодушие. Во всяком случае, если он врал или уходил от ответа, это сразу было заметно. — Понятно, что ошибки исключены, — сказала она, бросив короткий взгляд на Деррика. — Но всякое же случается? — Возможно. Я глубоко в эти ужасы не вникал — не дальше, чем нужно знать, чтобы разгадать проклятие и обезопасить себя. — Ну а если ошибешься — что будет? Если выйдешь замуж не за мужчину из сна, продолжая твой пример? — Трудно сказать. Зависит еще от того, для какой цели тебя «раскололи». Насколько я знаю, «насылать» сны про конкретных людей вообще очень трудно, возможны ошибки. Поэтому такие детализированные проклятия стараются не накладывать. Если только накладывает не тот самый мужик, мечтающий жениться на тебе. Уж конечно, ему нужно, чтобы он самолично к тебе в сон и пролез. Но ведь есть куда менее сложные способы тебя добиться, — и Деррик рассмеялся. — Значит, если сон велит мне, скажем, собирать яблоки с тобой, то важно в нем не то, что я делаю это с тобой, а то, что я собираю яблоки? — Именно. Твои действия, а не твоя «жертва». Но, — и Деррик предостерегающе поднял палец, — если ночь за ночью ты собираешь яблоки вместе со мной, то закрыть глаза на этот факт никак нельзя. Ты должна найти, узнать меня и собрать уже со мной эти чертовы яблоки. Чем больше деталей перескакивает из сна в сон, тем больше правил тебе придется соблюсти, чтобы избавиться от проклятия. — Но… Возможно ли, что… Возможна ли неверная трактовка… — Лили запнулась. В голове крутилось так много вопросов, что она не знала, с какого начать. Даже если проклятия существуют и действенны, зачем кому-то ее «раскалывать»? И кто мог такое сотворить с ней? И как точно понять, «расколота» ли она, есть ли способ поставить диагноз? И существует ли связь между подобной инфернальщиной и ночной лунатической выходкой? Кажется, она как раз перечеркивала проклятие, ведь Деррик ясно сказал — выбор делается осознанно. Сам Деррик как главный герой «предопределенного будущего» тоже перечеркивал проклятие — прежде они не были знакомы, а значит, он и сниться Лили не мог. Да и зачем вообще кому-то впихивать в ее подсознание Деррика? Стараться, рисковать — чего ради? Или тут кроется та самая ошибка, о которой он упомянул? Лили должна убить кого-то другого, но по досадной случайности его место занял Деррик? Да и он ли это вообще? Но он сам посоветовал слушать сердце, а с их первой встречи Лили отождествила его с парнем из снов, не задумываясь. Узнала сразу. И если в таких делах нужно доверять интуиции, то сомневаться не в чем. Стоило ли вообще засыпать Деррика вопросами, на которые он наверняка не знал ответов? Слишком явный интерес к теме мог оттолкнуть его от Лили. Не нужно забывать, что он рядом с ней каким-то чудом, по невыясненным причинам. А в том случае, если она действительно «расколота», его не следовало упускать из виду: как же ей иначе избавиться от проклятия, не убив Деррика. Лили вздрогнула. Как легко подобная мысль закралась ей в голову! Не шуткой, даже не туманным предположением, а возможным пунктом из списка дел на завтра. Рутинный круг обязанностей. Не забыть принести воду. Приготовить обед. Убить Деррика. Но почему бы действительно не попробовать разыграть с ним сцену из сна? Если Лили не «расколота», никакого вреда не будет. А если «расколота», ей все равно рано или поздно придется… Что придется? Да что с ней такое? — Смотри! — Деррик резко дернул ее за рукав, отвлекая от хаотичных танцев тьмы внутри. Лили оглянулась, и сердце забилось радостно и быстро. По дороге, на которой они уже отчаялись кого-то увидеть, катилась телега с единственной впряженной клячей. Возница, по всей видимости, дремал, надвинув капюшон и широкополую шляпу на глаза. То и дело телега подпрыгивала на колдобинах, и тогда ее хозяин будто на секунду просыпался, поводил широкими плечами и снова впадал в забытье. — Это наш шанс! — воскликнула Лили. — Сейчас мы попросим его подвезти нас. — Именно, — поддакнул Деррик и встал посреди дороги. — Дурень, лучше тебе не лезть и помалкивать! — Она схватила его за рукав. — Твой ужасный акцент только отпугнет… — О, привет! — окликнул их возница голосом, знакомым до отвращения. В первую секунду Лили застыла на месте, разинув рот, но затем мигом пришла в себя и пихнула Деррика в плечо: — Бежим! Им не посчастливилось встретить Эда Брауна, явно решившего направить заразные стопы в город. Слишком рано Лили решила, что они в безопасности. Как же ей не пришло в голову, что даже если серые расстались с идеей найти беглецов, то кто-то из них наверняка захочет уехать, сбежать? Пусть это и не главная дорога, но почему бы и не выбрать ее, она даже короче. Единственный недостаток — не вымощена. И если Лили ее знала, то почему бы ее не знать и соседям? Лили могла бы еще долго корить себя, но сложно заниматься самобичеванием, когда удираешь со всех ног. Почти сразу закружилась голова — вот что значит не завтракать — ноги не слушались, заплетались. Каким-то чудом Лили удалось добежать до спасительной чащи и даже углубиться в нее, но ненадолго. Развевавшаяся шаль зацепилась за ветку дерева, башмак натолкнулся на торчавшую из земли корягу и слетел с ноги, после чего Лили напоролась ступней на что-то острое, охнула и свалилась на землю. — Черт… — Собрав остатки сил, она поднялась, осмотрелась. И не обнаружила рядом ни души. Конечно, здорово, что Эд Браун не стал за ними гнаться — а может, ему до них давно уже и дела нет? — но куда подевался Деррик? Лили хотела окликнуть его, но испугалась, что Эд услышит и передумает оставлять их в покое. Вероятнее всего, Деррик побежал в другую сторону, что очень благоразумно: врагу пришлось бы терять время на то, чтобы решить, кого преследовать. В таком случае надо просто немного подождать. Деррик поплутает и вскоре тоже поймет, что опасность миновала. И они снова найдут друг друга. Им уже никак нельзя порознь. Лили отыскала поблизости поваленный ствол и уселась. Первым делом вытащила щепку из ступни и, морщась, натянула башмак. Не занести бы инфекцию. Затем со вздохом изучила дыру, грозившую распустить шаль. Скорей бы уже добраться до цивилизации и найти приличную теплую одежду. На этом насущные заботы кончились, а время потянулось медленней и тревожней. Лили почувствовала острый приступ тоски. Удивительно, как Деррик умудрялся скрашивать ее одиночество, просто находясь рядом. Он не шутил, не подбадривал ее, да и разговор по душам у них как-то не клеился; но было в нем что-то трогательное и надежное, позволившее ей доверчиво спать в его объятиях. Пожалуй, до сих пор Лили не воспринимала Деррика как живого человека. Она видела в нем призрака из снов, жертву «предопределенного будущего» — теперь-то она знала, как это называется; пыталась найти в нем ответы на отсутствующие вопросы, пользовалась им, задумываясь только о том, какую плату он может потребовать за услуги. В ее глазах он успел побывать бесценным целебным сосудом, воплощением отвратительного мужского естества и, наконец, бесплотным серым светом, призванным раствориться в ее тьме. Но ведь он не сосуд без души и не дух без тела. Кажется, Лили толком и не задумывалась, что у него на сердце. Вернее, если и задумывалась, то лишь в контексте собственных переживаний: почему он так похож на парня из снов, почему помог ей, возьмет ли с собой. А сам по себе — кто он? Она только и знала, что он сирота, жил на Юге, работал на ферме, любил семью, приютившую его. Простак, непрактичный дурак с добрым сердцем. А его брата звали Оливер. Младшего брата. И Оливер был художником. Рисовал живые картины. Смуглый мальчик с черными глазами. Они скрепили родство кровью. Да про этого Оливера, пожалуй, Лили знала больше, чем про самого Деррика. Наверное, глупо было пугаться какого-то Эда Брауна. Что он им вообще мог сделать без поддержки соседей? Даже если бы надумал навредить — их двое, а он один. Правда, они оба голодны, Деррик ранен… Точно, Деррик ранен, к тому же у него малокровие. Не мог он далеко убежать. А вдруг ему стало плохо? Вдруг он потерял сознание где-нибудь в лесу? Времени уже прошло немало, а он все не показывался и не окликал Лили. Поднявшись с места, она двинулась обратно, в сторону дороги. Сердце норовило выскочить из груди, удушье терзало горло. Она была близка к панике. Только бы с Дерриком ничего не случилось! Пусть он найдется. — Деррик! — крикнула она наугад и замерла, вслушиваясь в шорохи осеннего леса. Молчание. Лили сделала шаг, еще шаг — и наконец выбралась на дорогу. Кругом — никого. След от колес телеги вспахал грязь. В луже плавало что-то светлое, какой-то обрывок, обрезок. Нагнувшись, Лили узнала ткань рубашки Деррика. Должно быть, его увезли силой. Проклятый Эд Браун позарился на его кровь. И что теперь делать? Как его вызволить? Лили ведь слабая и глупая. Ей оставалось разве только тащиться по свежим следам, подобно собаке, которую бросили хозяева. И чего ради? Сумеет ли она догнать Эда? А даже если сумеет — что будет делать? Убьет его, покалечит, отберет Деррика силой? Это ведь невозможно. Да и будет ли он жив к тому времени? Эд — грубый и неотесанный парень, даже три класса не удосужился окончить, только кулаками махать и умеет, а Деррик совсем без сил. Эд его прихлопнет как муху и даже не заметит. Может, и не со зла. Нечаянно. Похоже, в этой точке их с Дерриком пути разошлись. Никакого «вместе», никакого предопределенного будущего. Дальше придется идти самой. К матери, ее мужу и сыну — как там его? Чужая семья ей не обрадуется. Никто ее не обнимет и не посочувствует, как Деррик. Она рухнула на колени в грязь и беспомощно зарыдала. Но не тревога за Деррика сдавливала ей грудь и прорывалась наружу; ей было жаль себя, одну в целом свете.

***

Лили очень неудачно пихнула Деррика — прямо в больное плечо — поэтому он не смог последовать ее примеру и сразу броситься в лес со всех ног. Пока он пытался отдышаться, возница поравнялся с ним, притормозил и дружески протянул руку. Его голос показался смутно знакомым, но четких воспоминаний в голове не возникло; к тому же Деррик готов был свалиться с ног от боли и слабости. Но раз Лили убежала, значит, это кто-то из ее соседей, а от них добра не жди. Деррик не придумал ничего лучше, чем покориться. Но стоило ему коснуться протянутой руки, как его грубо схватили за шиворот и зашвырнули наверх. Что-то треснуло и порвалось — должно быть, воротник рубашки. Теперь он лежал на неровно наваленных друг на друга мешках. В бок упиралось что-то острое, металлическое — посуда, что ли? Он кашлянул и попытался принять сидячее положение, но немедля был прижат обратно к ложкам и вилкам. Поднял глаза на возницу и узнал широкое лицо парня из Серой деревни, которого Лили называла «Эдди». — Какая встреча, — сказал Эдди и прищелкнул языком. — Обожди секунду. Свободной рукой он зашарил в мешке и извлек наружу моток бечевки. Деррик даже не пытался сопротивляться, и в скором времени веревка стянула его запястья. Рана разболелась сильнее прежнего, хотелось только одного — забыться. — Все-таки ты дашь мне свою кровь, — заметил Эдди, пнул клячу — и повозка двинулась дальше. — Для переливания нужно специальное оборудование, — пробормотал Деррик. — Ты уверен, что справишься? Что и говорить, Эдди не выглядел просвещенным в медицинских вопросах. Такие люди подписываются крестиком, но мнят себя знающими все на свете, а тех, кто хоть на грамм умней их, считают хитрюгами, не заслуживающими доверия. — Не заговаривай мне зубы! — предсказуемо возмутился Эдди. — Мы с парнями поняли так — главное, чтобы кровь попала внутрь… — Ах, еще и с парнями? — Четверо моих друзей едут с вещами по другой дороге. Мы условились встретиться в кабаке. А тебе что, жалко для нас, что ли? — Вы в кабаке и организуете переливание? — спросил Деррик с тоской. — Лично я прямо сейчас организую переливание, — заявил Эдди и запустил руку в мешок, на котором лежал Деррик. Это плохо пахло. Когда безмозглый верзила берется за дело, в котором ничего не смыслит, в лучшем случае можно только отбежать на безопасное расстояние. У них в деревне тоже жил один такой. Волочился за Мэри Ди. Деррик закрыл глаза и против воли улыбнулся — вспомнил, как Мэри Ди отзывалась о такого рода ухаживаниях. Уж что-что, а язычок у нее был острый. Впрочем, об ухаживаниях Олли она отзывалась еще язвительней. Не хотела понимать, что Олли еще мальчик, у него первая любовь. Хитрая, жестокая Мэри Ди. — А чего это тебе так весело? — спросил Эдди, вырывая Деррика из воспоминаний. Телега качнулась и остановилась. Он открыл глаза и увидел, что Эдди успел вооружиться складным ножом. Кляча мирно пощипывала траву на обочине. — Может, сначала лучше все-таки до кабака доехать? — предложил Деррик — безо всякой, впрочем, надежды. Страшно подумать, что замыслил этот тип, но самое обидное, что наверняка нечто глупое и бесполезное. — И до кабака тоже доедем, обязательно, — успокоил его Эдди и достал вслед за ножом жестяную кружку. — Но, понимаешь ли, я болен. Зачем ждать, когда я могу уже сейчас исцелиться? Деррик смотрел на кружку со смешанными чувствами. Ему хотелось и смеяться, и плакать от ужасной нелепости происходящего. Но где бы взять силы на такие эмоции? — Только не говори, что ты собрался пить мою кровь, — выдавил из себя он, уже зная, что как раз это Эдди и собрался сделать. — А что не так-то? — вскинулся тот. — Что тебя не устраивает? — Да тебя же сразу вырвет, с ума сошел… — Деррик вздохнул и замолчал — все равно Эдди не послушает, не поверит. Отговаривать его — себе же хуже. — Я пил свиную кровь, и ничего, — возразил Эдди. — Чем твоя-то плоха? Деррик хотел добавить, что это и не поможет от болезни, но его уже охватила апатия, сонное равнодушие, шептавшее: «Прими и смирись». В конце концов, разве было у его голоса право звучать? Само его дыхание — непозволительно. Он принимал наказание. Покорялся обстоятельствам. Счастье, конечно, что кружка Эдди не вместила бы и полулитра. Спасибо, что не пивную баклагу достал. После смерти Олли с Дерриком стал твориться сущий абсурд, а теперь безумие достигло апофеоза. Или все самое дикое еще впереди? Почему Лили так настойчиво расспрашивала про «расколотых» и предопределенное будущее? Он ведь просто предположил. Сам-то он не знал ни одного «расколотого», но Олли одно время увлекался историями про проклятия, рисовал странное — людей с двойными зрачками. Зыбкие лица, плотно сомкнутые губы, но крик — в самом разрезе глаз. Те люди прямо-таки врезались в память. Может, отчасти потому, что Олли рисовал их незадолго до смерти? Как предчувствовал. Хотя что он мог знать о завтрашнем дне? И все-таки Олли был особенный. Деррик вздрогнул, когда Эдди схватил его ладонь липкой ручищей. Ускользавшее сознание вернулось на место, что отнюдь не радовало. Ему не хотелось наблюдать за тем, как этот несчастный дурак калечит его почем зря. — Одного я не могу понять, — произнес Эдди, внимательно глядя на него, — почему ты такой покорный. Кажется, даже если бы я тебя не связал — мог бы делать с тобой, что хочу. — Просто мне все равно, — сказал Деррик. — Правда, что ли? — и резким движением Эдди вывернул его раненую руку. Деррик так и взвыл, но хватило его ненадолго — по мере того, как Эдди нажимал сильней, крики сменились хрипами. От боли он даже дышать не мог, только хватал кое-как воздух; но не мог и потерять сознание. — Это тебе все равно? — философски спросил Эдди. — Как видишь, ни черта подобного. Пока ты жив, тебе не может быть все равно. Он отпустил Деррика и снова взял нож. — Знаешь, — сказал он, — а ведь у собаки в Центре побольше прав, чем у тебя. Я могу с тобой такое сделать… И никто мне слова не скажет. — У вас с твоим дедом, — прохрипел Деррик, — это явно семейное. — Не смей упоминать моего деда! Убийца! Эдди схватил его за горло и занес было нож над самым его сердцем, но в последний момент отвел в сторону. Присмотрелся к окровавленному рукаву, разрезал повязку. Деррик только и успел подумать о том, как же его правой руке не везет, когда его скрючило от новой вспышки боли — Эдди вонзил нож в полузакрывшуюся рану и сразу вытащил. Потом с самым деловитым видом подставил кружку, явно досадуя, что кровь вытекает слишком медленно. Как же дико, глупо и отвратительно. Скорей бы все кончилось. Деррик закрыл глаза и облизал пересохшие губы. Воды и спать. И не чувствовать боли. И ничего не помнить. Вот что такое счастье. Забытье. Взволнованное сопение Эдди отошло куда-то на задний план и наконец растворилось. Вместе с ним ушли слабость и боль. Деррик открыл глаза уже где-то в акварельном лете. Перед ним стелился незнакомый свежий мир — зеленый с голубым. Яркий до паники. Деррик пошевелился и с удовольствием отметил, что полон сил. Вскочил и увидел на ногах новые начищенные башмаки. Провел рукой по груди, лицу, затылку — свежая рубашка, гладко выбрит, волосы чистые и лежат как надо. Ему даже стало неловко — он чувствовал, что не достоин выглядеть ухоженным. Разве в таком виде полагается нести наказание? Вдохнув акварельный воздух полной грудью, он двинулся вперед. Вокруг порхали бабочки фантастической расцветки, таяли на белом солнце цветы. Небесная синь была наложена неровными мазками. И ни следа красного цвета. — Олли, — позвал Деррик, — не прячься. Я знаю, что ты здесь. Он независимо уселся в кричащей расцветки траву, распугав фиолетовых насекомых. И стал ждать. — Надо же, — сказал Олли, появившись словно из пустоты, — ты еще помнишь мое имя. Пыхтя, он тащил мольберт, накрытый плотной тканью. Что за слабосильный ребенок. Деррик вскочил на ноги и хотел отобрать ношу, но он только сильней прижал ее к себе. — У тебя разве есть право помогать мне, Рик? — строго спросил Олли и уселся рядом. — Но мы же братья по крови. — Это просто красивая традиция, которая ничего не значит. У нас нет связи. — Если бы ее не было, — пробормотал Деррик, — ты бы не снился мне. — А я ли тебе снюсь? — фыркнул Олли. — Разве ты еще помнишь меня? Да ты вообще знаешь меня? Сколько мне лет? — Оливер, — тихо сказал Деррик. — Не надо. — Какого цвета у меня глаза, ну? На него смотрели мутные акварельные пятна. Деррик смутился. — Зеленый. Нет, стой. Синий. Нет… — Ну так что? — спросил Олли, теряя терпение. — Синий. Олли с грустной усмешкой смахнул с себя паутину синевы, смял, разжал ладонь — пусто. — Серый, — произнес Деррик одними губами. И в тот же миг вспомнил — у брата были черные глаза. Как можно забыть? Тот смеялся, прикрыв лицо рукой, и по его пальцам стекали слезы-краски. — Я и не ждал, что ты ответишь правильно, — сказал он бодрым голосом. — А черный как-то получше серого, не находишь? Честнее. А что выражает серый — попробуй пойми. Да что угодно он может выражать! — Да, — сказал Деррик. — А может и совсем ничего. — Именно. Он безликий, как болезнь, от которой ты должен был умереть. Но, — добавил Олли с лукавым видом, — ты такой живучий парень! Не то что твой брат, а? — Перестань, Оливер, — снова попросил Деррик. — Как тебе там живется одному? Совесть не гложет? Уверен, что нет. — Как ты можешь быть так жесток со мной? Ты же знаешь, что говоришь неправду! Что я люблю тебя! — Постой, не путай, пожалуйста, — возразил Олли. — Это я любил тебя, а ты меня — нисколечко. А сейчас ты даже не помнишь, сколько мне лет. — Да помню я! Тебе… — Неожиданно для самого себя Деррик запнулся. В голове клубился серый туман. — Ну хотя бы скажи, я старше или младше тебя? — сочувственно спросил Олли. — Понятное дело, младше. Ты ребенок. Подросток. — А может, старше? Как думаешь? — Полудетское лицо Олли преображалось на глазах, вытягивалось, твердело. — Перестань дурачить меня, Оливер, — тихо попросил Деррик. — Ну хорошо! — Тот вскочил на ноги, снова став собой. — Так и быть, не буду больше тебя экзаменовать, тем более что ты все равно провалишься. — Ты такой жестокий. — Нет уж, — возразил Олли, — это ты жестокий. Вот взгляни-ка, — быстрым жестом он сорвал ткань с мольберта, — только взгляни, что ты натворил. Я не закончил работу по твоей милости. Деррик вгляделся в неровные алые мазки, избороздившие холст. Рука сама потянулась к изображению, провела по его шероховатой поверхности. Слезы подступили к глазам. Если бы забыть! Если бы никогда не видеть это! — Что же ты хотел нарисовать? — прошептал он. — Что ты пытался сказать?.. — Здесь ночное небо. И океан! — пояснил Олли с раздражением. — Что непонятного? — Но разве все это… красное? — А чем мне еще оставалось рисовать? У меня ничего нет, кроме разве что крови. Ты отобрал у меня все, даже цвет. Ты убил меня! Деррик больше не смог сдерживаться. Позорные слезы закапали на свежую рубашку. Он не хотел вспоминать, на чем основаны обвинения брата, — сама тень тех дней душила, скручивала все внутри. Но сердце знало, что Олли прав, и эта боль была во сто крат сильнее физической раны. — Олли, прости меня! — всхлипнул он. — Прости меня… Олли… — Это ничего, — сказал тот смягчившимся тоном. — Ведь подлинное искусство творится на пределе возможностей. Оживает, забирая твою жизнь. Чем больше ты отдаешь, тем прекраснее результат. Я не прав? Разве моя картина не прекрасна? Ведь я отдал ей все. — Да, да, — закивал Деррик, не желая его расстраивать. — Но было бы еще лучше, если бы ты остался жив... и никогда не писал ее. Олли смотрел на него ясными взрослыми глазами. — Это ничего, — повторил он. Его принятие ранило Деррика. Ведь Олли никогда не был тем, кто просто склоняет голову. Со свойственным подросткам максимализмом он ничего не боялся, стоял на своем, добивался поставленных целей, даже если они предполагали риск. Он не сказал бы своему убийце: «Это ничего». Пожалуй, Деррику действительно снился не он. Кто-то другой. Может быть, взрослый, которым Олли уже никогда не станет. — Я люблю тебя, — сказал Деррик, смаргивая слезы. — Что бы ты обо мне ни думал после всего. Я люблю тебя. Он потянулся к Олли и погладил его по волосам. На пальцах осталась акварельная кровь.