Зимняя Роза.

Очередной, точно две капли воды, похожий на все предшествующие ему летний вечер. То и дело, скрывающееся за пушистыми, изредка проплывающими мимо облаками солнце раскинуло свои кроваво-красные в обрамлении золота лучи, отдавая последнее, не растраченное ещё тепло свое промозглой земле. Порывисто стучащий по окнам ветер притих, уступая место нежному теплому ветерку. Приятный, слегка щекочущий носовую полость аромат сочных трав проникал сквозь открытое окно в дом, заставляя каждого его обитателя, принюхиваясь, хотя бы раз прильнуть к раскаленному стеклу в желании наполнить свою грудь, запечатлеть в себе этот сладкий запах уходящей весны. Тяжёлые размеренные шаги, сопровождаемые глухим стуком маятников в больших, работы неизвестного мастера восемнадцатого века, напольных часах, гулким эхом разносились по темным, плохо освещённым коридорам массивного, расположенного по правому берегу Токийского залива, особняка, одной своей стороной вдающегося в мутноватую водную гладь. - Не вставай, я открою, - точно колокольчик донесся до ушей статного , облаченного в простую домашнюю одежду мужчины лет пятидесяти голос супруги, лишь на мгновение промелькнувшей в широком дверном проёме, на ходу силившейся справиться с туго завязанным за спиной фартуком. Черные волосы ее, отросшие с момента последнего похода в салон, теперь доставали до поясницы, вытягивая и ещё более приближая к овальной форме ее круглое, румяное лицо. Стоящий на пороге молодой человек при первом взгляде на него женщины не произвел того должного впечатления, которое, по-видимому, хотел произвести. Высокий, широкоплечий, с небрежно наброшенным поверх стандартной летней одежды медицинским халатом. Странный ночной гость и не более. Гость, подобному которых за последние десять лет в их доме побывало чуть больше сотни. - Я вернулся, мама, - полушёпотом, точно опасаясь своих же собственных слов начал было юноша, но осекся, желая прежде убедиться в том, что его действительно узнали. - Итачи? – также тихо, как и ее собеседник произнесла хозяйка дома, трясущейся рукой касаясь холодной, слегка вспотевшей от напряжения щеки его , точно на ощупь, пытаясь признать в этом странном, старающемся держаться в тени молодом человеке своего старшего сына, - Мои глаза меня не обманывают? Это и правда ты? Ты – Итачи? - Ваши глаза никогда вас не подводили, мама. Не подводят и сейчас. Я вернулся. И..вот.. Улыбка озарила серьезное до этого лицо парнишки в момент передачи им матери небольшого бумажного свертка, с красующейся на внешней стороне его пурпурной печатью, удостоверяющей подлинность содержащихся внутри документов, а также каждого из указанных в них положений. - Потом, все потом, - спустя время отреагировала женщина, заключая юношу в свои объятья с присущей ей, как матери, силой и любовью, кончиками длинных, ухоженных пальцев перебирая пряди его приятно пахнущих жасмином волос. - Как отец? Брат? Он, должно быть, подрос за время моего отсутствия. - И не мало, - кивнув, подтвердила предположение своего сына Микото, пропуская последнего в дом и закрывая входную дверь на ключ, - Проходи. Ты, должно быть, устал с дороги. Присядь, отдохни, поешь. Если хочешь, я могу приготовить тебе ванну. - Если тебя это не затруднит. Лишь на мгновение, прикрыв уставшие, немного побаливающие глаза, стараясь как можно быстрее освободиться от плена буквально сковавшей, не смотря на всю свою легкость, верхней одежды, молодой Учиха, наконец, прошёл в комнату, оставив все ещё отказывающуюся верить собственным глазам мать на пороге. Главная зала дома встретила отсутствовавшего здесь ещё одного законного его обитателя теплом и уютом, от которого Итачи за прошедшие годы успел совершенно отвыкнуть. Казалось, что над этим местом время уж точно не властно. Все те же обои, всё та же мебель, всё то же атласной обивки кресло, в котором практически спиной к входу расположилось тучное тело главы семейства. Его тяжёлые руки были скрещены на груди, голова опущена. Ошибкой в такой ситуации было бы полагать, что мужчина, искренне отказывающийся признавать скорое приближение старости, всего лишь заснул в одной из самых удобных для него поз, не позаботившись даже о том, чтобы дойти до кровати. Нет. Он вовсе не спал. Взгляд его черных, точно ночь, глаз был устремлен на незваного гостя, который, в довесок ко всему вышеупомянутому, но, в принципе, как и всегда, не только не поздоровался, но, кажется, даже не узнал в нем человека, которого на протяжении вот уже двадцати четырех лет называл своим отцом. - Тебя выперли из университета, или же ты сам оттуда сбежал? – иронически посмеиваясь, осведомился Фугаку, тяжело сопя и время от времени вздыхая, производя тщетные, исполненные ленью и нежеланием попытки подняться с насиженного места. - Дипломы есть, а остальное не так важно, - парировал старший сын, торопливым взглядом окидывая все близь расположенные помещения, пронзительным взглядом таких же, как у отца черных глаз выискивая кого-то. Итачи не скучал по отцу. Не скучал по матери. Единственным предметом всех его треволнений, занимавших ум молодого Учихи практически ежеминутно, был брат. Младший брат. Единственный луч света в темном, грозящем вот-вот погрязнуть во тьме лжи и обмана мире. Его собственном мире… Бесполезные поиски грозили окончиться сокрушительным провалом в момент, когда, заглядывая в очередную комнату, Итачи наступил на что-то мягкое, слегка пружинящее и уже, опустив взгляд вниз, готов был увидеть под своими ногами что угодно: набитую ватой игрушку или же забытое матерью во время уборки одеяло. Но он никак не ожидал, что взгляду его предстанет недовольное, искоса и с некоей злобой поглядывающее на него тело младшего брата, который ещё пару мгновений назад с таким интересом дочитывал последнюю имеющуюся в домашней библиотеке семьи книгу. - Где ты тут ковры увидел? – осведомился последний и самый младший Учиха, осторожно приподнимаясь на локтях, щурясь от яркого, больно бьющего по едва успевшим привыкнуть к полутьме глазам света. - Добрый вечер, отото, - на одном дыхании выпалил Итачи, опускаясь на колени перед младшим своим братом, как и много лет назад в качестве приветствия используя простой, имевший особое значение лишь для них одних, щелчок по лбу, отчего последний, подавшись было вперед, снова повалился на пол, - Скучал, небось… - Итачи…Сволочь! – точно голодный зверь прорычал Саске, бросаясь на шею своему «обидчику», едва не разодрав в клочья воротник белой его футболки ,- Ты… Как ты вообще посмел показаться мне на глаза спустя столько лет? Посмел прийти сюда!? Как ты мог уехать, ничего мне не сказав? Итачи..ты..дьявол! Терпеливо снося все оскорбления, понимая и принимая вполне естественную обиду, взыгравшую в этом хрупком, хотя и весьма возмужавшем юношеском теле, Итачи, медленно покачиваясь из стороны в сторону, точно убаюкивая, таким образом, прильнувшего было к его трепещущей от восторга груди младшего брата, осторожно приобнял его единственной свободной рукой, так же тихо, как и прежде, сладко выговаривая практически по буквам каждое новое слово, произнес: - Я тоже скучал, Саске…