Пустить корни

Главный зал Одинокой Горы, Зал Королей, поражающий своим простором и великолепием, мог вместить миллионы обитателей. Здесь и собрались все выжившие после ужасной кровавой бойни гномы. Да, их мечта, наконец, сбылась – их дом, на долгое время потерянный, но теперь вновь обретенный, вернулся к ним. Они победили, ликовать бы сейчас да радоваться, но никому не было дела до разглядывания наследия великих гномьих королей, нет ни песен, ни пышных празднеств, лишь сильная и глубокая скорбь по павшим героям. Ужасно дорогой ценой далась им эта победа… В зале царил полумрак. Десятки, а то и сотни тысяч свечей, драгоценных камней, испускающих свет, и других неизвестных источников света, похожих на светлячков, создавали обстановку под стать настроению всех здесь находившихся. Все стояли и провожали в последний путь трех гномов, лежавших на трех отдельных каменных постаментах, освещаемых свечами, трех не простых гномов, а тех, кто воодушевлял их все это время на борьбу за обретение родного дома – членов королевской семьи. Когда все те, кто хотел или был в состоянии высказаться, высказались, я поднялся на самый высокий из постаментов, на котором лежал Торин - в облачении, достойном Великого Короля-под-Горой. Все раны были обработаны и прикрыты, а кровь – смыта. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами и расслабленным, но в то же время серьезным лицом, будто ничего такого не случилось и он просто спал. На краткий миг мне так и показалось: что глаза вот-вот откроются, а он поднимется с этого постамента и примет бразды правления. Но нет, суровая реальность давила на меня все тяжелее и тяжелее: Торин мертв, его больше нет, а предо мной лишь его тело, его роа, в то время как его фэа сейчас далеко за пределами Средиземья. Я достал из внутреннего кармана Аркенстон, отданный мне Бардом, и возложил на грудь умершего короля этот злосчастный камень, который я возненавидел всем своим существом, так как он свел Торина с ума, но больше всего я возненавидел себя. Где я был? Почему не пришел на помощь? Почему у меня не хватило сил очнуться и побежать к нему? Почему я не сумел тебя спасти, как тогда, в самом начале нашего пути, от руки того орка, который чуть не отхватил тебе голову? Это я виноват! Я виноват!! Я!!! Прости меня, Торин. Прости меня, пожалуйста… Правильно вы с Двалином все про меня говорили: я никудышный, изнеженный, слабый и жалкий… Я ничего полезного не сделал, только погубил тебя и Фили с Кили. Я ненавижу себя за это! Ненавижу! Это моя вина! Моя и больше ничья! И вот сейчас я стою перед твоим телом, уже запечатанным в каменный гроб, на крышке которого была искусно высечена твоя скульптура, и я бессилен что-либо сделать. В руках моих только желудь, что я подобрал у Беорна. Я сжимаю его в руке, рискуя сломать, прижимаю его к груди и прошу, чтобы он вернул вас… Вернул тебя… А сейчас кто я без тебя? Лишь полурослик, потерявший самое дорогое, что когда-либо было в его жизни. - Возвращайся к своим книгам… К своему креслу... Сажай деревья и смотри, как они растут… - последние слова Торина все еще звучали в моей голове. Я не могу до сих пор понять, в какой момент тебя не стало - или же вообще не хочу этого понимать. Но вот, когда с ужасом я заметил, что твои чудесные синие глаза, прежде отдававшие мне свою теплоту, ушли в себя и стали напоминать помутневшее стекло, а взгляд твой застыл, замер в одной точке… Охота думать о чем угодно, но только не об этом, не о том, что подсказывал мне мой внутренний голос. Однако он как никто оказался прав. Ты ушел… Ушел и забрал меня с собой… Нет, не частичку, а именно меня, всего меня, всего без остатка… Потому что, хоть ты и не принадлежал мне, я всегда был твоим, я всегда принадлежал тебе, мой король, мой повелитель, мой любимый… Все начали расходиться, но я стоял и не мог сдвинуться с места. В пустом зале стало вдруг так холодно и одиноко. Тело же холода не ощущало, так как сердцу моему было еще больнее. Холодно скорее было внутри. Внезапно ноги мои подкосились, и я упал на колени перед тремя гробами. Рот мой раскрылся в беззвучном крике. Меня охватили отчаяние, злоба и горе. Он ушел в такую даль, что мне его оттуда не достать и не вернуть. Мне нет туда доступа. До чего же я слаб! Слабый! Никчемный! Я никогда не был тебя достоин! Я ничего не смог сделать! Я опустошен, уничтожен и бессилен! Ненавижу себя за то, какой я! Хорошо, что ты не ответил на мои чувства. Меня не за что любить! Я бы никогда не получил твоей любви. Я просто-напросто не заслужил бы ее. Даже теперь, если я за свою жизнь стану героем, тем, кем будет гордиться все Средиземье, это не вернет тебя. Среди всех миллиардов глаз не будет тех единственных, которые мне нужны, среди всех голосов не будет того низкого и бархатного, что трогает до слез и вызывает бурю страстей, среди всех рук, пожимающих мои или обнимающих меня, не будет тех теплых и ласковых. Кто-то касается легонько моего плеча. Я пытаюсь закрыть лицо руками, сжаться в комок, хочу исчезнуть, чтобы никто не видел моего позора. Но вместо этого этот кто-то опускается на колени рядом со мной и прижимает меня к себе. Я открываю глаза, поднимаю взгляд и вижу Тауриэль. Она плачет, она тоже не может успокоиться, она страдает так же, как и я. - Ты все делаешь правильно, - говорит она сквозь слезы, то и дело всхлипывая. – Твоя любовь тоже настоящая. Мы обнимаем друг друга, не в силах унять поток слез. Мы не боимся осуждения. И пусть другим будет стыдно, ведь мы плачем по любимым… *** Я решил не задерживаться в Эреборе и торопился как можно скорее уехать. Быстренько уладив все дела с перемирием, я засобирался в обратный путь. К счастью, Гэндальф вызвался сопровождать меня, а то не хотел бы я возвращаться тем же самым путем в одиночку. Я хотел уехать без всяких пышных проводов и напутственных речей, и поэтому моему удивлению не было предела, когда меня вышли проводить все те, кто остался в живых из нашего отряда. Я бы очень хотел увидеть среди этих лиц еще три, но знал, что это невозможно. - Что ж, если когда-нибудь будете в Бэг-Энде... – не знал я, как попрощаться. Такие моменты не хочется опошлять пафосными словами, поэтому сказал просто и прямо. - Чай ровно в четыре. Угощения хватит на всех. Буду рад вам в любое время. И заходите без стука. Гномы впервые за это время улыбнулись. Мне было приятно видеть улыбку на их лицах. Все-таки гномы – не такие уж страшные создания, как о них рассказывают. Распрощавшись со всеми, мы отправились в путь. Подъезжая к Дейлу, я обернулся и посмотрел в последний раз на Одинокую Гору. Прощай, Эребор! Прощайте, мои друзья гномы! Прощай, Фили! Прощай, Кили! Прощай, Торин… Почти всю дорогу мы с Гэндальфом ехали молча. На разговор нас особо не тянуло, да и волшебник понимал, что мне тяжело, и решил не навязываться. Не удивлюсь, если он видел нашу с Тауриэль истерику. Я даже как-то смутился ненадолго. Я не знаю, что стало с девушкой – она исчезла без следа сразу же после похорон. Надеюсь, она не станет делать глупостей: убивать себя, чтобы на том свете встретиться с Кили, или что-то этому подобное. Она слишком сильная для этого, она сможет выдержать. Раз я могу, то она тем более. Наверное, она сейчас странствует в каких-нибудь далеких неизведанных землях одна или вместе с сыном Трандуила, Леголасом. Надеюсь, и у него все будет хорошо. Я снова достал из нагрудного кармана желудь и посмотрел на него. Казалось, такая пустячная вещь, а с ней связано одно из главных воспоминаний… - Что это, - внезапный звонкий голос Короля-под-Горой заставил меня испуганно вздрогнуть, - у тебя в руке? - Н-ничего, - ответил я дрожащим голосом. Торин сейчас безумен. Ему кажется, что все плетут заговоры против него, поэтому ему лучше не врать и ничего не утаивать. Хотя мне ли об этом говорить, ведь я – тот самый, кто прикарманил себе Аркенстон. - Покажи! - потребовал он. Я подчинился, медленно разжав кулак. В ладони у меня не было ничего сверхъестественного, лишь маленький желудь. Торин вопросительно посмотрел на меня. Он, наверное, думал, что у меня в руках был его камень. - Я подобрал его у Беорна в саду, - объяснил я. - Ты пронес его с собой весь этот путь? – спросил гном. Он ничего не понимал. - Я посажу его в своем саду. В Бэг-Энде. В ответ Торин усмехнулся: - Мда… - сказал он. - Небогатый трофей ты привезешь в Шир. - Но однажды он вырастет, – я слегка улыбнулся, - вырастет в высокий и крепкий дуб. Маленькие хоббитята будут резвиться в его тени, а я буду сидеть под ним и рассказывать им всю эту историю. Глядя на него, я буду вспоминать обо всем: о хорошем, о плохом, о тех, кто выжил, и о тех, кто нет. - Это лишь мечты, - заявил гном, - один из возможных исходов всех событий. Сейчас же этот желудь такой же, как и я: одинокий, без корней. - Неправда! – возразил я. - Ты не одинок. У тебя есть друзья, родственники, возвращенный родной дом. В них твои корни. Сейчас, конечно, это не сильно заметно, но когда все закончится, ты поймешь это. И ради дорогих тебе людей ты даже вернешься с того света на несколько мгновений, чтобы сказать, как сильно ты их любишь, чтобы снова их обнять, а все остальное – лишь прах и ветер. Торин внимательно слушал меня с непонимающим взглядом. Возможно, я говорил со страстью, потому что у меня лучше выходило говорить какие-нибудь подбадривающие и воодушевляющие речи, чтобы показать, что я сейчас рядом, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Потому что я готов на все, лишь бы остаться с тем, кого я так давно и безответно люблю. Мне приходится играть друга, жертвовать своими чувствами ради того, чтобы быть рядом с тем, кто стоит передо мной и тепло мне улыбается. Одно лишь это продлит мне жизнь на несколько десятков лет. - Наверное, у меня стержневая корневая система, - говорит вдруг Торин, сдержанно смеясь, - потому что все это: семья, друзья, дом - почему-то стало не таким уж важным по сравнению с тем, кто столько всего за это время сделал для меня. Я замер на месте, не мог вымолвить и слова. Не ослышался ли я? - Это ты, Бильбо, - продолжил гном, - в тебе мой главный корень. Того, что произошло дальше - я могу поклясться на чем угодно - я не ожидал, и не забуду, даже если мне стукнет сто одиннадцать. Полубезумный, он набросился на меня с объятиями и поцелуями. Я не возражал, а, напротив, давно ждал этого. Все казалось нереальным, сладкой иллюзией, которая вот-вот испарится, и я очнусь с горьким осознанием, что ничего этого не было, и разбитыми о твердый камень реальности мечтами. Не выпуская меня из объятий и продолжая покрывать мое лицо и шею поцелуями, он увлекал меня куда-то. Сокровищница была очень большой, здесь было столько укромных мест, что на пальцах не счесть. В одно из них меня и потащили, избавляя постепенно от одежды… Металл приятно холодил тело, которое просто дышало жаром, от которого вполне могло расплавиться золото. Монеты и драгоценные камни впивались в кожу, но мне это не доставляло дискомфорта. Во всех языках Средиземья не найдется таких слов и выражений, способных описать то, что происходило между нами. Никогда не думал, что есть такое чувство, будто принадлежишь человеку безраздельно, а он так же полностью принадлежит тебе. Он обнимал меня до треска в костях, целовал до немоты в губах, откровенно кусаясь и чуть не откусывая мне губы, заполнял меня собой, орошал меня своим семенем, шептал что-то на своем грубом языке вперемешку с вестроном, вколачиваясь в меня. И пусть было местами грубо, даже больно, но тот факт, что я так долго об этом мечтал, слишком долго этого ждал, все компенсировал. Я в который раз убедился, что я люблю его больше жизни! Что мне никто не нужен, кроме него! А потом все сломалось, все признания и клятвы полетели к варгам. Этот камень и это золото вконец его доконали, будь они тысячу раз прокляты. Я хотел помочь, но сделал только хуже и чуть не расстался с жизнью, а в итоге лишил жизни любимого человека. Встретился я с ним всего на миг до удара о камень и лишь на миг до его смерти. Тогда он был настоящий. Мой Торин… На глаза начали наворачиваться слезы, застилая собой дорогу, по которой я ехал. Я быстро встряхнул головой, чтобы сдержать их, но мысли все равно возвращались назад, туда… и я совершенно не хочу возвращаться обратно. Гэндальф ехал молча, не мешая мне вспоминать все это. В глазах волшебника я видел сострадание – он знал, какого рода мысли меня терзают, но не мог облегчить моих страданий. - Подъезжаем к Ривенделлу! – сообщил он, чтоб хоть как-то отвлечь меня. В долине все шло своим чередом. Беззаботные эльфы играли на музыкальных инструментах, пели песни, веселились… Одним словом, предавались спокойному и безмятежному существованию, не обремененные трудами и печалью. Этому не было места в долине. Когда-нибудь я снова буду здесь проездом или же просто так приеду в гости повидать эльфов, ведь Элронд считает меня своим другом и желанным гостем в своем доме - а может, и вовсе останусь здесь навсегда. Но только не сейчас. Не сейчас… Сейчас же ничто не могло меня удержать, меня все время тянуло домой, в родные края, подальше ото всех воспоминаний. Долог путь, который пройдет путешественник, полон он приключений и опасностей, но еще дольше и труднее его путь домой в земли предков своих. Здравствуй, мой родной Шир! А здесь так ничего и не поменялось: норки, пашни и рынок с трактиром располагались на прежних местах. Разве что одно странно было: все хоббиты шли куда-то, причем в одно место – в сторону моего дома. Что там такого происходит? ЧТО??? *** *«Billy Boyd – Last Goodbye»* Подумать только! Аукцион! При живом-то владельце норки! Что за чушь! Как они только решились на подобное! Как они посмели! Кто-то еще сумел надоумить всех на это! Всему виной оказалась моя неуемная кузина Лобелия Саквиль-Бэггинс. Заметив, что норка моя пустует довольно долго, он решила заграбастать ее себе. Ведь в случае моего долгого отсутствия или, не приведи Эру, смерти, Бэг-Энд переходит в полную собственность семьи моей кузины. Ну уж нет! Не дождутся они моей смерти! Я быстро предъявляю свой контракт, срок которого истек по моему отъезду из Эребора. Сутяги жадно разглядывают его, потом смотрят на меня, как на привидение. Рвите, собаки. Когда-нибудь вы подавитесь. Отдаю бумагу им на растерзание и направляюсь к своей норке. - А кто этот Торин Дубощит? – спрашивает вдруг один из них, сыпля соль на мою слишком свежую, еще не зажившую рану. - Он… - я запнулся, чтобы не сказать самого главного, потому что они этого не поймут. – Он мой друг. Кое-как выпроводив несостоявшихся покупателей и нерадивых родственников, я сел в пока что практически пустой норке, не имея понятия, с чего начать. Вот я и дома! Но радости никакой не было, моя родная норка теперь не казалась мне родной. Я снял синий тулупчик, с которым я за время путешествия сроднился, и услышал, как на пол упало что-то мелкое. Кольцо, что ли, выпало? Я сразу же пошарил в кармане своего грязного жилета с оторванными пуговицами. Нет, оно на месте… Внимательно осматриваясь, я увидел на полу желудь. Точно! Я же планировал первым делом его посадить. Вот я балда! Попросив садовый инвентарь у ближайшего соседа-садовника, я отправился в свой сад, нашёл там самое подходящее место и, вскопав лопатой небольшой клочок земли, придав ему вид аккуратной и ухоженной грядки, я вырыл ямку и посадил желудь, после чего хорошенько удобрил и полил из лейки. Мечта миллиметровыми шажками шла к своему осуществлению. Теперь из него должно было вырасти высокое, крепкое и прекрасное дерево. Я сел возле грядки и стал смотреть на нее. « …этот желудь такой же, как и я: одинокий, без корней…» - вспомнились вдруг мне слова. Я слегка улыбнулся и произнес: - Надеюсь, ты пустишь здесь свои корни, Торин… Слова сами по себе складывались в словосочетания, в предложения, а затем – в стихи. Night is now falling So ends this day The road is now calling And I must away Over hill and under tree Through lands where never light has shone By silver streams that run down to the sea To these memories I will hold With your blessing I will go To turn at last to paths that lead home And though where the road then takes me I cannot tell We came all this way But now comes the day To bid you farewell Все внутри рыдало, билось в конвульсиях от боли утраты, но глаза были сухи. Я не мог выдавить ни слезинки. Может, сил плакать уже не осталось? Или слезы так быстро высыхали? С трудом уняв все внутри, слабым и дрожавшим голосом я выдавил последнюю фразу: I bid you all a very fond farewell… Тяжело вздохнул, я нехотя поднялся и поплелся отдавать садовые инструменты их владельцу. - С вами все в порядке, мастер Бэггинс? – спросил он меня, забрав инвентарь. - Да, - ответил я, недоумевая, - а что? Со мной что-то не так? - Мне кажется, или вы плакали? Внутри вдруг вновь все задрожало. Хотелось броситься к нему на плечо, выплакаться в жилетку и рассказать все-все-все. Сосед, конечно, хороший человек, но вряд ли он меня поймет, впрочем, как и все остальные в Шире. Отрицательно замотав головой, я распрощался с ним и побрел к себе домой. Дел предстояло очень много: нужно было навести порядок в норке и выкупить проданные вещи. Так как выполнение первого у меня заняло весь оставшийся день, второй пункт я отложил на завтра, потому что на разборки у меня не оставалось сил - ни физических, ни моральных. Перенеся последнюю вещь в теперь уже чистую и опрятную норку, коей она была до моего ухода, я закрыл за собой дверь и остановился, держась за ручку. Я не мог ее отпустить, стоял как вкопанный. В голову врезалось еще одно воспоминание. Поздний вечер. Двенадцать совершенно незнакомых гномов только что чуть не угробили мне всю посуду, напевая при этом залихватскую песенку. Но когда я увидел горы сложенных в стопку чистых тарелок ложек, вилок и ножей, я был поражен. Как? Это… Это… Это волшебство, не иначе! Как они все это сделали? Тем временем гномы ржали, а один молоденький с пушком вместо бороды даже крикнул: «Гляньте на его лицо!» Внезапно град ударов обрушился на мою зеленую, покрашенную неделю назад дверь. Словно по ней молотили не кулаком, а кузнечным молотом. Да иду я, иду! Я открыл дверь и увидел… еще одного гнома, но не похожего на тех, кто был у меня дома. Было в нем что-то такое. Важность? Да нет… Величие? Да куда там… Хотя-я… Этот гном вошел в норку, как будто так и надо было, снимая с себя плащ и жалуясь, что еле-еле этот дом нашел, да еще про какой-то знак на двери. Откуда он вообще должен был взяться? Тут появился Гэндальф и начал объяснять про знак, после чего сказал: - Бильбо Бэггинс, позволь мне представить предводителя нашей компании – Торин Дубощит. Представленный смотрел на меня заинтересованным взглядом. Я не знал, что сказать, я даже не знал, можно ли мне вообще разговаривать в его присутствии. Это имя мне ничего не говорило, но я предчувствовал, что наша встреча не ограничится одним лишь официальным знакомством. И не ошибся… Тут я почувствовал бегущую по щеке слезу. Откуда они взялись? Ведь не было больше сил плакать… Я упал на колени, уткнувшись лицом в дверь. Плевать, если кто-то сейчас стоит за моей дверью и подслушивает. Мне все равно. Я плачу по тому, кто больше никогда не постучится в эту дверь…