Тяга

Его привел Кума – этот человек-гора, - странный молчаливый охранник с отросшим до плеч афро, читающий библию на досуге и меняющий, по приходу на работу, белые протертые кроссы на лакированные черные туфли. Он привел его, парня с зелеными волосами и тремя катанами на поясе, и тому стоило только скинуть рубашку и выйти на сцену, чтобы женщины потекли, завизжали, полезли купюрами ему в штаны. Он оказался прибыльным, этот Зоро, в клубе, где собираются богатые барышни - вдовы, или дамы, просто уставшие от мужей, папины дочки - мажорки с накрашенными красным, как киптюры хищного зверя, ногтями, пропахшие фирмовыми духами и лаком для волос. Они торчат у сцены, забывая напрочь про барную стойку, на которую облокачивается Санджи, во время представления, впрочем, тоже забывающий обо всем. Вообще-то блондин был падок на женщин. Но, когда появляется он, Санджи впервые испытывает отвращение к их запаху и духам, к их голосам, которые разным тембром - от юного фальцета до зрелого альта заглушают гремящую музыку. Видя, как их руки тянутся к загорелому телу – Санджи чувствует: злость и ненависть закипает в нем, но здравой причины, чтобы объяснить происходящие в нем метаморфозы не существует еще в привычном для него темпе жизни. - Может, ты просто завидуешь ему? - предполагает охранница Виви. Она остра на язык, и говорит вслух все, что приходит ей в голову. И Санджи кивает сухо, губами зажимает все еще не прикуренную сигарету, забывая чирком зажечь фитиль зажигалки, да и вовсе грозя упустить сигару из-за полуоткрытых в восхищении (или зависти) губ. Но, когда вдруг однажды Зоро взглядом находит его взгляд, и улыбается ему, не ртом, где-то в глубине морщинок у своих глаз, а стояк Санджи упирается в стойку, блондин понимает - это что угодно, но только не зависть. Он нравится ему. Его глаза-губы-руки. Он нравится ему полностью. И Санджи задыхается этим, ЭТО - это странное ТО, что проходит по его позвоночнику, как удар молнии, и осознает, признает нереальное: этот зеленоволосый парень симпатичен ему. Впрочем, " симпатичен" еще мало сказано. Эта симпатия граничит с вожделением. На грани безумия, балансирует по кромке сознания, способности держать себя в руках, а не ползать у его ног, как это делают девушки и даже возрастные леди, дерущиеся у сцены за возможность коснуться колена желанного кумира. Они выдирают друг другу волосы и выплескивают бокалы вина друг другу в лицо, и тушь течет по их лицам чернильно-черными ручьями, и даже у Виви, собранной и волевой девушки, глаза горят неподдельным восторгом, когда она наблюдает его выступление. Это похоже на магию, на вирус женской похоти, на результат коллективного бессознательного, на маленькую пандемию гриппа в пределах стен клуба, который подкашивает женское население, и Санджи никак не может взять в толк, как он умудрился затесаться в эти ряды. Они смотрят на его грудь и плечи, на загорелый торс, и приглушенно обсуждают его упругие ягодицы и накаченные бедра, ожидая представление у барной стойки, и делают ставки, откуда взялся каждый из шрамов, что розовыми рубцами пересекают его спину и грудь, а Санджи только сжимает зубы до боли в скулах, потому что все то, что слетает с их языка нравится ему тоже. Только в пятницу зеленоволосого на сцене сменит другой парень, и история повторится: Виви будет закусывать губу, с прищуром наблюдая за движениями этого танцора, а посетительницы будут визжать и размахивать купюрами. Им абсолютно наплевать, по кому истекать слюной, они приходят сюда расслабиться, посмотреть и, может, если удастся, помацать тела молодых мальчиков. Им наплевать на их лицо и их душу. Они просто смотрят, и их вопли и восхищение будет одинаковым, кто бы ни стоял на сцене, лишь бы он был симпатичен, молод и гол. Им абсолютно плевать, а Санджи… Санджи завис. Он стал дозозависимым. Зорозависимым, если быть точным. Ему бы отрицать, ему бы отказываться верить, - это нормально для людей, не признавать, что Южный полюс вдруг превратился в Северный… И Санджи бы стоило, но происходящее, зародившееся в нем вожделение-чувство слишком очевидно, - смириться проще и безболезненней. Он не сделает ни шагу на голубую сторону, его не трогают за сердце и душу другие мужчины, ко всем прочим представителям мужского пола Санджи дышит совершенно ровно. Но, когда Зоро выйдет на подиум, и в свете жадных, голодных взглядов добрых десятков пар глаз, будет танцевать, и капли пота будут блестеть на его смуглой коже от тусклых клубных ламп и будут скатываться, очерчивая рельеф его тела, Санджи вцепиться побелевшими пальцами в барную стойку и будет смотреть и смотреть. Течение времени не меняется, изнуряющая морально смена следует за другой. Зоро выступает каждую среду, и уже во вторник вечером сердце Санджи переходит на быстрый темп, перед сменой в среду Санджи не может спать. Зоро смотрит ему в глаза во время танца, блондин чувствует это, он смотрит в его сторону, и пусть расстояние достаточно велико, Зоро смотрит на него и ищет его глаза, потому что в той стороне у стойки Санджи стоит совершенно один. Зеленоволосый не улыбается, его лицо напряжено, а губы плотно сжаты, и эта деланная мужественность привлекает их не меньше зазывных и сладких улыбок. Но, когда Зоро видит, что Санджи смотрит, его глаза теплеют - пусть, может, блондин и ошибается, но ему кажется: он чувствует – это так. Он просит себе смену на середину недели, даже если проработал в понедельник и вторник – три ночи подряд, он будет стоять на подкашивающихся от усталости ногах, но не пропустит ни одной среды. И Луффи, улыбаясь, спасибо ему, без лишних вопросов, с легкостью уступает ему время. Хотя Луффи дома ждет брат, а Санджи пустая холодная съемная комната. - Завтра Рождество, - однажды говорит Виви, - я знаю, тебе не с кем отметить его, и я приглашаю тебя к себе. Санджи сглатывает, наблюдая, как Зоро исчезает со сцены, и шумные возбужденные посетительницы испускают тяжелые и разочарованные вздохи. Он облизывает покрывшиеся сухой корочкой губы и ищет рукой из-под стойки бутылку воды. Зоро уже не вернется сегодня, и Санджи прекрасно знает об этом, но ему по-прежнему тяжело отвести взгляд от сцены, и сердечная мышца его по-прежнему выдает учащенный ритм. Дамы и леди постепенно рассредоточиваются к своим столикам, а некоторые направляются к стойке. Старина Брук толкает его острым локтем в бок, и, будучи всегда бодрым и юрким, спешит обслужить первую, подошедшую к стойке женщину. До конца рабочего дня остается пара часов, суматоха у стойки нарастает, и мысли Санджи переходят в рабочее русло. И, как-то незаметно для себя, он принимает приглашение подруги. Он все равно не находит причин для отказа, как не находит в себе желание коротать семейный праздник в одиночестве. Двадцать пятого числа он надевает темно-синюю рубашку и запахивает драповое пальто, к пяти вечера выходит из своего подъезда, направляясь к ожидающей его машине. Отец Виви, господин Кобра, по ее словам, достаточно обеспеченный человек, и заявлению, что за Санджи приедет личный водитель блондин был практически не удивлен. Но у подъезда стоит черный Линкольн, и Санджи роняет из рук сигарету, лишь только достав ее из пачки. Водитель учтиво открывает перед ним двери, и Санджи обомлевший и растерянным, садиться на заднее сидение. В машине левый руль,[1] но блондин решает не придавать этому принципиального значения. За рабочей формой Виви не особо заметен ее повседневный стиль, но ее туфли всегда дорогие, а ее духи, которые ударяют Санджи в нос в тот момент, когда приветствуя его, она чмокает его в щеку, тоже пахнут крупными банкнотами. Дом у голубоволосой прост. Но от обоев, от висящих на стенах картин, скромных ваз по углам коридоров, и даже от невзыскательной на вид мебели веет большими деньгами, и Санджи чувствует себя донельзя неловко, как медная дешевая иголка воткнутая в дорогущий персидский ковер: в этом мире он чужой и неуместный, множество сцепивших за спиной руки мужчин в черных костюмах наводят на мрачные предположения. Виви ведет его в большую комнату, освещенную светом тающих в грубых вычурных подсвечниках свечей, предлагает вино. Бокал идет за бокалом, но на сердце у блондина от каждого выпитого глотка становиться тяжелей. В простом, традиционном, но, несомненно, богатом доме ему неуютно, Виви, легко заливающаяся привычными им темами, выглядит жутко фальшивой. Она подбирается правильными словами к Санджи поближе, разговорами лезет в душу, но блондину это кажется столь же непристойным, как если бы она вдруг полезла руками ему за пазуху. Вино горячит кровь, отдается жаром в висках, насыпается битым стеклом пьяная голова. Он делает глоток за глотком, в отчаянной надежде, что капля за каплей алкоголя раскрепостит его и позволит расслабиться в неестественной для него среде, но, когда Виви, будто невзначай, упоминает Зоро в своем давно уже монологе, Санджи не выдерживает. Глаза девушки блестят совершенно трезво, а у Санджи дрожат колени, и во рту пересыхает. От образа Зоро, вспыхнувшего в голове, в прохладной комнате освещенной огнями свечей ему мгновенно делается жарко, и на секунду, на гребенную секунду, пока воспоминание держится в его мыслях и не исчезает, все тревоги покидают его. - Могу я открыть окно? – просит он, нервно облизывая губы. Виви смотрит на него и щуриться. Курить становиться жизненно необходимым. – Могу? - Разумеется, - соглашается она, - хотя я не понимаю, зачем тебе это. Санджи подумывает ответить ей, что ему не хочется, чтобы дорогая мебель ее дома провоняла его дешевым куревом, но он не говорит этого, понимая, как глупо это прозвучит. Ему, на самом деле, нужен всего лишь повод не смотреть ей в глаза, и получив разрешение, он уходит к окну, приоткрывает его и закуривает. В темном стекле, сразу следом за его отражением, появляется лицо подошедшей следом Виви, он видит расплывчато ее глаза, но это не прямой зрительный контакт – и это уже кое-что. А там, под фонарями на улице, в четко очерченных конусах света, блестит и валит снег. - Я бы хотела кое-что спросить у тебя, - начинает Виви, но Санджи ожидал этого вопроса. Он молчит, выдыхает дым и вдыхает его. Холодные пальчики девушки накрывают его ладонь, и Санджи только усилием воли заставляет себя не сбросить этот лед со своей кожи. Голубоволосая проводит ладошками вверх по его предплечью и вдруг прижимается грудью к его руке, и Санджи, не сдержавшись, вздрагивает, когда чувствует плотный контакт ее упругих грудей, между которыми, как в капкан, попадает его плечо. И со смесью испуга, горечи и облегчения, понимает, что это не влияет на него так, как должно было бы. Еще полгода назад, оказавшись в таком положении, он бы истек кровью из носа, но сейчас чувствует лишь раздражение. Он слышит запах ее парфюма, ощущает ее аккуратные ноготки, которые легко впиваются ему в руку сквозь тонкую ткань хлопковой рубашки; и десятки их орущих и дерущихся у сцены, предстают перед его взором, и огонь ревности разгорается в нем. Он ревнует, не находящегося здесь, Зоро, к Виви, находящейся здесь, - и это абсурд, и это беспочвенно, но он чувствует это стопроцентно и искренне - четко, как никогда. И Санджи бесится и злится, в первую очередь на самого себя, потому что расцветшая посреди его, как ему казалось прежде, непоколебимой гетеросексуальности голубизна, - это еще то, с чем он может справиться. Но это делает его женоненавистником на самом деле, - а это уже действительно повод для беспокойства. Видно чувствуя отторжение блондина, Виви отстраняется. - Об этом я и говорю, Санджи. Ты стал странно себя вести. Если это связано с ним, этим Зоро… то послушай, – ее лицо в окне кажется ему угрожающе серьезным, - люди часто оказываются совсем не теми, кем кажутся. Поэтому, пожалуйста… Санджи курит. Санджи выдыхает белый дым. - … выбирай друзей тщательнее. Блондину не нравится ее тон. Ему не нравится ее лицо и ее глаза мутным отражением очерченные в окне. А Зоро приходит к нему во снах, и после этих снов Санджи хочется продолжать жить. И это далеко не то, что можно кому-либо объяснить. - Спасибо, Виви, - осторожно произносит он. – Но я пока не разобрался в этом дерьме сам, поэтому мне сложно говорить на эту тему. Черты ее лица смягчаются. - Хорошо, - произносит она, - Но помни, что бы это ни было, ты всегда можешь поделиться этим со мной, ладно? Ее «можешь» звучит, как «должен», но Санджи пропускает это мимо ушей. Ему пусто в этом большом доме, но он не может уйти, потому что чувствует, что и так уже обидел Виви достаточно своей неразговорчивостью и подчеркнутой холодностью к ней. Его гложет глупое чувство вины, но поделать с этим он ничего не может. Поданная хозяйским поваром индейка приготовлена неправильно, и жестковата, но об этом Санджи тоже молчит.