Тяга

Долгожданная среда наступает скоро, неожиданно, как черная кошка, подкравшаяся в темной комнате и внезапно потеревшаяся ушастой головой о голень. Наблюдая за вступлением Зоро, Санджи забывает закрыть рот и просыпается от странного волнующего оцепенения, когда капля его слюны капает на его неподвижную, якобы протирающую стакан, руку. Санджи захлопывает челюсть, клацает зубами и оглядывается. Виви смотрит на сцену, и блондин не может сказать точно, видела она или нет, как он только что заливал слюнями посуду, и, отвлекшись на эти мысли, вдруг упускает тот момент, когда Зоро покидает помещение. Зоро покидает, а жар и болезненный стояк остается с Санджи, а работа не ждет. Блондин торопливо протискивается к выходу из-за барной стойки и встречается взглядом с Усоппом, длинноносым и пугливым, но надежным парнем. Он не успевает скрыться в коридоре для персонала, когда Виви хватает его за локоть и цепко и мрачно вглядывается в его глаза. Ее слова пугающе напоминают «последнее предупреждение», превращаются в ядовитую опасную змею, способную укусить и обернуться фатальностью, когда она шипит ему: - Ты можешь справиться с этим! Но правда в том, что Санджи не хочет справляться. Впервые со смерти отца, последние полгода, с тех пор, как этот парень вошел в двери клуба, посреди холодного июльского одиночества, августовского, сентябрьского, октябрьского, ноябрьского, декабрьского, черт возьми, одиночества, в нем поселилось другое чувство, куда более теплое и важное для него. Этот разовый танец в неделю, и каждую ночь в течение семи дней, в течение каждого месяца, когда Санджи засыпает, прокручивая в голове движения этого парня, он чувствует себя счастливым человеком. И это, пожалуй, можно попытаться выразить словами, мимикой, или как-либо иначе, но Санджи не делает этого. Потому, что он хренов единоличник, или внезапно найдя что-то заставляющее его просыпаться с улыбкой по утрам, он стал вдруг жутко жадным, но он не желает делить с Виви эти эмоции, стайкой жизнерадостных канареек поселившиеся в районе его живота. Блондин наскоро дрочит в туалете, а потом долго моет руки, вытирает смоченными салфетками капли спермы, забрызгавшие брюки, умывает лицо, а, когда выпрямляется, обнаруживает в отражении позади себя Зоро. Это могло бы быть галлюцинацией, это могло бы быть сном, но Зоро позади него, с круглыми от удивления глазами и поджатыми (от возмущения, скорее всего) губами кажется вполне реальным, и он, по-видимому, видел много лишнего. Санджи задыхается, давиться воздухом оттого, что в это мгновение совершенно забывает дышать. Обернуться становиться стыдно и страшно, Ророноа смотрит на него в зеркале – в зеркале их взгляды пересекаются, а потом выходит, даже не подойдя к раковине, которую, наверное, считает теперь оскверненной. А Санджи теряет сон на неделю, меняется сменой с Луффи, вызвав у того недоумение, впервые за время работы зеленоволосого танцора в клубе пропускает бесценную среду. Но чудеса случаются в четверг. День, когда в клубе не танцует никто, и он закрывается вскоре после полуночи. Охранница, сегодня к счастью не Виви – зеленоволосая, высокая, модельной внешности Моне накидывает на плечи белую куртку и исчезает в холодную зимнюю ночь, как снежная птица. Если не считать снующего где-то второго охранника, Санджи остается в клубе один. Он протирает столы, задвигает стулья и подметает пол. Остальным утром этим займутся уборщики, а сейчас блондину необходимо занять руки. С того момента, как объект его вожделения застал его за тем самым непристойным занятием, мастурбировать захотелось еще больше и чаще, но укоризна, конечно, надуманная блондином, в глазах зеленоволосого вынуждала его справляться с проблемой холодным душем. Он идет к комнате для персонала, где оставил свою куртку и думает ни о чем. Путается в мыслях, которые никак не хотят принимать русло простой обыденности и, запрещает себе вспоминать о том, о ком вспоминать теперь нельзя. Санджи от души жалеет, что ледяная вода не способна выбить образ Зоро, отпечатанный на сетчатке его глаз и вытатуированный в его мозгу, как вдруг сталкивается с Ророноа нос к носу. Зеленоволосый выглядит воинственным и решительным. Он сковывает Санджи своим взглядом или блондин сам замирает от наваждения. Объяснения происходящему нет. Как нет причин тому, чтобы Зоро находился в клубе в ночь, когда его выступления в расписании нет, и клуб уже почти закрыт. Ророноа надвигается на него, как волна цунами, смотрит в упор, и Санджи тяжело дышит, а когда зеленоволосый гортанно глухо спрашивает: «Я нравлюсь тебе?», то блондин оказывается не в состоянии издать звук. Зоро приближается к нему, к нему, и это реальнее всех его фантазий при дрочке, это по-настоящему. И если вдруг это все же галлюцинация, то молчать будет правильнее всего. Это проще, и Санджи молчит. - Я нравлюсь тебе? - глуше и более угрожающе цедит Зоро, и Санджи задыхается в ощущениях. Зоро приближается к нему, и его лицо дьявольски серьезно. Санджи думает, что неплохо бы прислониться к стене, чтобы не потерять сознание от переизбытка чувств, но та далека, ему необходимо сделать шаг назад для этого. А его ноги приросли к месту, на котором он стоит, если, конечно, можно прирасти к чему-то ногами. Если, конечно, можно прирасти к кому-то сердцем. Ответ на вопрос Ророноа очевидно написан на лице бармена, и Зоро скорее всего сейчас вмажет ему за его извращенские мысли, но ему наплевать, если Ророноа ударит его, или даже начнет избивать вусмерть. Ведь это будет значить, что Зоро будет прикасаться к нему, а Санджи мог осмелиться только мечтать об этом. Блондин думает, это печально: за время пока он сох по Зоро, его гордость высохла первой. Наконец зеленоволосый подходит к нему вплотную, и, схватив за грудки, отталкивает к стене. Санджи ударяется головой больно, и мушки мельтешат перед его глазами, но, когда в сознании проясняется, он все еще чувствует руки Зоро на воротнике своей рубашки. И это офигительно круто. И, как некстати, блаженная полуулыбка, просачивается сквозь серьезную маску на его лице. Взгляд Зоро становиться теплее. Возможно, оттого, что Санджи, наконец, может увидеть их вблизи, и они теплые на самом деле, или же он принял бармена за безумца, а на больных не обижаются – плевать. Санджи ловит момент и наслаждается дыханием зеленоволосого на своем лице, и его руками в непосредственной близости от своей шеи, и со страхом ждет момента, когда Ророноа отстранится… Но тот вместо этого целует его губы. Это странно, и Санджи требуется время, чтобы осознать, что свершается поцелуй. Он приоткрывает губы больше автоматически, нежели реально оттого, что намерен ответить на вторжение в свой рот. Ему хочется точно так же скользнуть своим языком по языку Зоро, но он не в силах, его голова кружится, а ноги подкашиваются, немеют, будто набитые стекловатой. Он не может совладать с собой, он не может контролировать себя и он просто позволяет себя целовать. Он закрывает глаза потому, что его веки тяжелые, а мир меняется и вертится, как карусель. Это самое лучшее чувство в мире, думает он. И эта темнота за его веками круче, чем самая четкая радуга, круче, чем гребанный млечный путь на небе, и красивее всего, что он видел когда-либо. И он бы смотрел эту темноту, как немое кино, вечно, лишь бы губы Зоро продолжали касаться его губ. Потом Ророноа буквально протягивает блондина по стене вбок, толкает в дверь туалета. Санджи чувствует затылком холод пластинки «for staff only», но он обезьяна, загипнотизированная удавом Каа, он атласная лента в руках гимнастки, он покоряется и вьется. Шаг назад, шаг назад, шаг назад. Еще одна бессмысленная преграда, еще одна дверь, открытая давлением его спины, кабинка туалета достаточно просторна, но Зоро садит Санджи на бачок унитаза, становится между его раздвинутых ног, и пространства для маневра и отступления нет. Желания для отступления нет. Зоро нависает над ним, Зоро целует его, Зоро снимает с него пиджак, Зоро расстегивает его рубашку так торопливо, что Санджи слышит, как одна из пуговиц укатывается к ебеням. И везде на нем, в его ушах и голове только Зоро. Зоро. Зоро. Зоро. Зоро. Он отпускает его губы, к которым прилила кровь, и Санджи облизывает их, горячие и набухшие, чувствует, как слюна стекает по его подбородку. Дыхание тяжело вырывается из груди и жжет где-то в легких. Глаза Ророноа темные, как плитка на полу уборной, его пальцы дрожат и не гнутся, когда он расстегивает рубашку на себе. Санджи тянется к нему руками и замирает пальцами на его прессе. Зоро тоже тяжело дышит. Он моргает, отрешенно рассматривает руки бармена на своем животе, который вздымается в такт дыханию. Какое-то осознание мелькает на его лице, и он медлит, он ждет разрешения. Но, по мнению, Санджи это ни к чему не нужные формальности. Он смотрит на Зоро: на его загорелое тело, на его лицо с квадратным подбородком. Он видел его тысячу раз, (на деле около сотни, конечно, но он прокручивал его образ в своей голове, так что тысячу точно). Он думал о нем каждый день с возрастающей интенсивностью к вторнику, шесть дней в неделю и половину среды, до самого выступления, во время которого он мог наблюдать Зоро вживую. Он млел и мечтал, он ласкал себя, думая о зеленых глазах Ророноа Зоро и его накаченных бицепсах на руках, так что у него совершенно определенно нет никаких сомнений. Поэтому смысла останавливаться сейчас нет. Санджи знает совершенно точно: он хочет Зоро. Хочет быть с ним, хочет быть им, хочет быть в нем, как еще одно сердце в широкой груди, чтобы прикоснувшись к нему, никогда не разрывать контакта, чтобы качать его кровь и вдыхать его воздух. Он не чувствует даже смущения, (не говоря уже о колебаниях), когда приподымается вверх и кусает Зоро в область грудной мышцы, он не уверен в том, что делает, но в итоге там остается засос. Зоро рычит, он встряхивает блондина, но бармен чувствует, что ему нравиться. Санджи хочет его и боится, и страх и желание в нем, как огонь и вода, кипят и дымят, и блондин теряет себя в этом дыме, теряет свои силы, и сползает по стеночке на пол, а руки Зоро подхватывают его и прижимают к себе. И Санджи дышит его запахом, и его магнит притягивается к чужой стали, и он понимает в эту секунду, что пусть эта страсть мимолетна, пусть он перегорит, и останется обугленной спичкой, но если когда-нибудь этот контакт разорвется, то вакантную орбиталь в его сердце уже ничем и никогда будет не заполнить. Ророноа Зоро стягивает с него штаны, путается в ремне, в ширинке, в резинке трусов. Пытается стянуть собственные джинсы, но тоже путается, и Санджи бы самое время помочь ему, но он не в состоянии оторвать свои руки, припаянные к чужой загорелой коже. Он гладит его по плечам, по спине, лихорадочно трогает всюду, куда дотягивается, ладонями силится запомнить весь рельеф его тела, губами припадает к коже, чтобы опробовать на вкус каждый шрам. Он позволяет проникнуть в свой рот пальцами, он сосет их - эти грубые мужские пальцы шершавые и вспотевшие, и потому соленые на вкус, а потом расслабляет мышцы ануса, впуская их в себя. Он не чувствует стыда, дискомфорта и вообще чего-либо, что по идее должен – он бьется в экстазе, какой-то странной затопившей его мозг эйфории. Граница реального с нереальным стирается, возбуждение Санджи спадает, когда пульсирующий член раздвигает стенки прямой кишки и обжигает его где-то внутри, даря вдохновляющую боль, и среди этой агонии, которая душит блондина в объятьях своего наркотического полусумасшедшего сна бьется, цветет, дышит блаженная мысль. Зоро с ним. Зороснимзороснимзоросним. Пальцы зеленоволосого изучают каждый завиток лобковых волос блондина, сжимают у основания его член, гладят грубо и вместе с тем, так нужно и правильно, как не догадается ни одна женщина. И Санджи кончает, кончает сильно, почти теряя сознание от осознания Зоро внутри себя, от осознания Зоро целующего его в висок, от осознания его рук на своих ягодицах, его пальцев у судорожно сжимающегося болезненно припухшего кольца мышц. А потом они опускаются на пол, прямо на пол сраного туалета, и Санджи дышит Ророноа куда-то в подмышку, дышит его потом, этими снесшими ему башню феромонами, и с, засадившим под самую диафрагму гвоздем, сожалением осознает: теперь, когда несбыточное сбылось, он не станет бредить Ророноа меньше. Если помешанность как-либо передается половым путем, то кончив в него, Зоро только что подсадил его на себя окончательно. Подсадил, как на иглу, как на морфий мучавшегося от боли ракового больного. Он только что, насадив его на себя, на свой член, проник в него глубже, чем был до этого: от мозга, от сердца, от памяти он растворился в его крови, поселился в каждой клетке его тела. И Санджи теперь такому больному им, такому зараженному, такому безнадежно влюбленному без него не прожить больше и дня. Он хочет спросить его, что будет дальше, хочет узнать, что для зеленоволосого значит это "событие" и стоит ли Санджи ждать повторения, например, завтра в пятницу или, допустим, в субботу или в воскресенье-понедельник-вторник-среду-четверг(?) но его язык присыхает к небу. Заведение должно уже было быть закрыто около получаса назад, сегодняшний охранник подозрительно молчалив и тих. Они спешно одеваются, а Зоро странным тяжелым взглядом следящий за руками блондина, пока тот пытается совладать с пуговицами на рубашке хрипло окликает его: - Эй, Завитушка! Горло блондина, из без того пересохшее, наполняется песками Гоби. Он оборачивается мгновенно, смотрит выжидающе, в волнении прикусывает губу. Зоро улыбается улыбкой какой-то грустной и говорит, качая головой: - Нет, ничего. Они выходят вместе, под ботинками стонет свежий снег. Зоро мимолетно касается пальцами ладони блондина - прикосновение жжет сквозь перчатку, как поцелуй на прощание, но слова Ророноа дарят надежду, и Санджи кажется, он способен воспарить высоко. - До встречи. И уже не дни, до наступления среды Санджи отсчитывает часы и минуты. Он не спит и не ест, живя этим чувством, воспоминанием о перепихе в кабинке туалета в обществе унитаза и охранника, бродящего где-то в недрах ресторана, и это дарит ему невообразимую легкость.