Тяга

Он заявляется в понедельник, словно долгожданное письмо, задержавшееся на почте или старый хороший друг, пришедший поприветствовать блондина после разлуки в несколько лет, объявившись внезапно, будто приятный сюрприз. Блондин переодевается после смены, а он подходит со спины и закрывает ему глаза руками, и бармен вздрагивает, но по запаху, неповторимому уникальному запаху, принадлежащему только ему, по мозолям на его пальцах, по его дыханию и ухмылке, которую блондин чувствует затылком, узнает. Зоро. Он откидывается спиной на его грудь, собственнически, с замиранием сердца ждет подтверждения, разрешения своим действиям. Зоро медлит, прежде чем его руки ползут по телу Санджи и обнимают за плечи. И блондин счастлив. Он и представить не мог, что возможно быть таким счастливым, таким аномально счастливым, чтобы взлететь, выпорхнуть из ботинок, штанов и рубашки, второпях раздеваясь и бешено целуя кого-то в губы. И вновь кабинка туалета: четыре стены – их ограниченный мирок. Их запас кислорода и мнение планеты, выраженное в наличии унитаза здесь. Снова пальцы и судорога, с трудом подающаяся щеколда на двери, сбившееся дыхание, стук ливня по карнизу в артериях и грохот в голове. И слишком много, слишком много одежды на Ророноа Зоро. В карманах зеленоволосого презервативы и смазка. Его хватает лишь на то, чтобы вытянуть их, а потом его пальцы теряют гибкость, и выпутаться из штанов и трусов Зоро оказывается не в состоянии. Санджи сдергивает их с него до колен, оказывается лицом к «лицу» с головкой возбужденного, направленного в него указательным пальцем, члена. Смазка, от которой орган зеленоволосого блестит, будто обсыпанный блестками, пахнет чем-то кислым. Это не вызывает отвращения, но вызывает короткую навязчивую мысль, и Санджи не противится ей. Он вбирает чужой член за щеку, языком прощупывает совершенно новый, неведомый ему доселе вкус. По дыханию Зоро, по коротким вздохами на границе вскрика и стона, бармен понимает, что делает правильно. Но, когда он пытается расслабить горло и позволить зеленоволосому толкнуться глубже, и давится, Ророноа резко отстраняется. Он возбужден до предела и боли, и времени на «детские игры» у него нет. Он задирает ногу блондина, выпутывает из колошины штанов, забрасывает себе на поясницу. И пальцами, липкими и холодными от вязкого лубриканта, тычется в промежность, от неконтролируемой дрожи в руках, не сразу нащупав кольцо мышц, измазывает Санджи в смазке всего. Бармен всхлипывает, задыхается и молчит. Его анус еще воспален, саднит с прошлого раза, и растяжка мало помогает преодолеть нестерпимый ему дискомфорт. Но Санджи терпит, потому что видит небо, никто не умеет быть терпеливым настолько, насколько умеет он. Зоро входит в него болью. Он болью целует его, прокусывая губу, болью оставляет в основании шеи засос. Он стискивает его в медвежьих своих объятьях, мешает грудной клетке двигаться, мешает Санджи дышать - ребра трещат. Его шершавые руки пеленают блондина, щиплют и сминают податливую его рукам кожу, дарят бармену боль и отчаянье, с которым он цепляется в плечи Ророноа, с которым, хватая большими глотками воздух, тянется его целовать. Зоро в нем, как взорвавшийся в туннеле метро от теракта поезд, движется и, наверное, задевает ту самую красную кнопку, которую в фильмах ни за что нельзя нажимать. Он горит огнем в его заднице, накаленным железом, а взрывается в сердце, фейерверком разбрасывает в полуночной тьме сгорающее ошметки мыслей и жжет где-то в горле словами, которым не родиться ни в стон и не в звук. И Санджи преступно нем. Бармен вдруг понимает, упираясь спиной в стенку туалетной кабинки и скользя по ней, влажной от пота кожей вверх-вниз - что вот оно. Сумасшествие, и он безнадежно болен. Что вот она, эта болезнь, от которой в психиатрических лечебницах люди улыбаются и смотрят в окна дни напролет. Может быть, Зоро все еще кажется ему, все еще сниться, но в этом случае блондин желает не проснуться никогда. Ророноа целует его шею, плечи, грудь, кусает и оставляет после себя синяки. А Санджи хочет от него большего: ему мало члена зеленоволосого в нем, ему мало рук, его поцелуев и его губ. Ему, изголодавшемуся в одиночестве по теплу человеческого сердца, накрутившему себя в мечтах о недосягаемом, как ему казалось, Ророноа, мало этого мгновения близости. Мало воздуха и пространства кабинки, в стены которой его вжимают, трахая. Мало боли и мало спермы, которая хлюпает в его прямой кишке. Ему мало Зоро. Он так любит его и так хочет его, что, наверное, бы сожрал его, если был бы хоть малейший шанс, что они станут неразлучны. Зоро кончает в него, выдохнувшись быстрее, чем в прошлый раз, а Санджи чувствует себя опустошенным, как выдавленный до исступления тюбик зубной пасты. Он тянется руками к лицу Зоро, тянется губами, позабыв о собственной разрядке, он хочет восполнить недостаток Ророноа, облегчить эту эмоциональную ломку, которая стала только сильнее с прошлого четверга. Зеленоволосый, утомленный сумасшедшим трахом, целует его без энтузиазма, а бармен захлебывается слюной. Ему так странно и дико осознавать свою зависимость от человека, от его существования и от простого прикосновения к нему. Он хочет впитать его до капли пота, до капли спермы, которая почему-то норовит вытечь из его растраханного ануса на пол. Санджи хочет оставить Зоро в себе. А Зоро поднимается на ноги и подтягивает джинсы. Он облизывает свои губы, и от этого движения его языка Санджи забывает, как дышать. Ророноа смотрит в его лицо, и потом, будто решившись на что-то дерзкое, произносит: - Сизый закат. Блондин недоуменно хлопает ресницами. Он все еще возбужден, сидит голой задницей на полу, и он не понимает этих странных слов или намеков. - Что? - Сизый закат, – повторяет Ророноа. - Это коктейль? – невпопад пытается угадать Санджи, а Зоро смотрит на него, как на недоумка, но видя неподдельное удивление на его лице, криво улыбается и выходит. У бармена остается противный осадок глубоко в душе, но любую крамольную мысль о том, что что-то пошло не так, он засовывает поглубже в задницу. Рассуждая логически, он понимает: эти «отношения», начавшиеся ни с того ни с сего, не имеющие под собой ни опоры, ни конкретики, лишены даже надежды на будущее. Зоро, черт возьми, даже не спросил его имени, не говоря уже о номере телефона. Но все в порядке, пока он приходит к нему. Пока он тянет его к туалету, без слов и прелюдий, пока он многозначительно смотрит в его сторону во время своего выступления, так, как будто в самом деле танцует для него. Все остальное Санджи находит не в меру малозначительным. Он умаляет пожар, разгоревшийся в его груди, умаляет свои надежды и ожидания, умаляет свое собственное, распухшее в размерах, сердце. Ведь Ророноа взявший за привычку заявляться раз в неделю, а если получается, дважды, и прижимать его к стенам туалета, нагибать над раковиной, и трахать жестоко, неистово, совершенно точно не пригрел в себе для блондина даже искры того теплого чувства, которое обнимает Санджи по ночам. Для танцора, он, возможно, и вовсе не единственный, кто подходит для сброса усталости и напряжения, а для Санджи Зоро такой один. И их мысли и мнения не состыковываются уже в этом. Блондин хочет мечтать, и любить его просто, а Ророноа, скорее всего, перелистнет его, как прочитанную книжную страницу, и можно отмечать на листках календаря их встречи и оставшиеся им часы, до того момента, когда Зоро дочитает Санджи до финальной точки. И бармен не знает, почему подписался на это. Зачем прыгнул в реку, где обречен утонуть, зачем сиганул в пропасть, в которой неизбежно сгинет. Санджи не знает. Он не задает этого вопроса себе, когда видит Зоро, потому что Зоро и есть ответ. Как оправдавшаяся несбыточная мечта, Ророноа целует его, имеет в задницу и в рот, а Санджи позволяет трахать себя, пока не слабеют и не начинают дрожать ноги. Он не просил поцелуев в лоб на прощание и звонков среди ночи, ласковых прозвищ и клятв в вечной любви, свиданий и всех этих сопливых заморочек, которыми хвалятся современные парочки, заливающие селфи со своими поцелуйчиками в инстаграм. Он желал Зоро, его глаза и тело, которое свело его с ума, и он его получил. Санджи забыл попросить его душу, потому что в тот момент, когда его мысль, заветная мечта, сформулированная его мозгом, вознеслась в космос, он еще не знал, что способен настолько любить. Зоро повторяет свой странный вопрос через четыре недели, но за это время блондин так и не узнал ответ. Это кажется ему забавой, до тех пор, пока зеленоволосый не хватает его за грудки, а в зеленых глазах не проблескивает бешенство. - Так-таки и не знаешь? Санджи сглатывает слюну, и он, наверное, выглядит по-настоящему испуганным. Он не ожидал этой вспышки, и хотя он знал, что влюбленные ссорятся, они не были влюбленными. Не обоюдно. И это не похоже на ссору. Зоро прижимает его к стене практически за горло, душит его собственным галстуком, который впивается бармену в шею и оставляет там борозду. Блондин пытается дышать какое-то время, какое-то время его грудная клетка судорожно ходит ходуном, а потом в его голове проясняется. Он ударяет Ророноа коленом под дых, удачно, потому что хватка на его горле разжимается. Зоро отскакивает в сторону, а Санджи цепляется пальцами, скользит по плитке на стене, пытается удержать на ногах. На глаза наворачиваются слезы (от недостатка кислорода и его резкого поступления, разумеется, с чего бы еще?) и надрывно хрипит: - Ты с катушек съехал, Маримо? Спрашиваешь какую-то ересь, а потом бросаешься? Это не шутка. Ему больно, и это совсем не та боль, которая пульсирует в его анусе, когда в него входит член, не та боль, которая синими цветами остается на его коже после поцелуев пальцев Зоро. Эта боль обвивает его изнутри, как проросший в теле вьюнок, она таранит иглами и шипами его органы и выкручивает желудок до рвоты. Санджи по-настоящему обидно и больно, и он хочет в отместку обидеть зеленоволосого и оскорбить, и по-детски звучащее прозвище само срывается с его губ. А лицо Ророноа вдруг светлеет, и морщины гнева разглаживаются. - Ты правда не знаешь? – с разочарованием переспрашивает он, и Санджи мотает головой, отчего перед глазами плывет. - Что за хрень это такая? Ророноа разворачивается резко и выходит, покидает, ставший местом их уединения, туалет и Санджи вдруг понимает, что это и был апогей их встреч. Это была финальная нота, это была последняя точка и продолжения больше нет. Он с трудом выравнивает спину, встает на ноги крепко и выбегает из кафе, которое должно было быть закрыто давно. Он бежит во внутренний двор, за курилку, путь – по которому Зоро выходит обычно, и видит его удаляющуюся спину. Он хочет окликнуть его, позвать, но Кума внезапно вырастает перед ним, будто из неоткуда. И прежде, чем Санджи успевает сознать происходящее, громила перехватывает его руку и с характерной болью и хрустом ломает ему запястье.