Навеки вместе

В Лаик холодно и неуютно. Зима в столице тусклая и дождливая, а снега нет и в помине. Я уже привык к ежедневным тренировкам, крику похмельного капитана и нудным лекциям. Привык быть настороже и думать, прежде, чем сказать или сделать что-нибудь. Привык к молчанию. За четыре месяца человек ко многому привыкает. А холод – он был и в Надорском замке, после того, как мой отец погиб на дуэли с Вороном. И жизнь застыла, вымерзла – остались лишь молитвы «святому Алану» и «святому Эгмонту», да вечные упреки матушки и отца Маттео. Поездки в столицу я ждал, хотя и чуть волновался из-за неизвестного. Но Окделлы не привыкли отступать. Так что приглашение в школу оруженосцев я воспринял, не как «издевательство над семьей мятежника», по словам дяди Эйвона, а возможность вырваться из постылых стен. Первые месяца нам, унарам, нельзя было общаться между собой. И все равно общались – кэналлиец Паоло и марикьяре Альберто щебетали по-своему, близнецы Катершванц разговаривали на своем диалекте, а компания «навозников» болтала на талиг. Слуги не перечили – они подчинялись капитану Арамоне, а тот знал, кого надо наказывать за мнимые грехи, а кому позволить все, что угодно. Семья унара Эстебана была в милости у кардинала Сильвестра, вот он с приятелями и творил, что хотел. А он хотел издеваться надо мной. То ли свою злобу срывал, то ли перед друзьями куражился. И пытался довести меня до срыва, насмехаясь над бедностью надорского замка, упоминая «нищих герцогов» и «Повелителей стенки». Думал, что я не выдержу и сорвусь. Забыв обо всем, брошусь на него с оскорблениями и кулаками, чтобы Свин выгнал меня из Лаик и отправил домой с позором. По-моему, очень глупо. На эти насмешки я лишь пожимал плечами, и делал вид, что «навозник» обращается не ко мне. В душе, конечно, слегка переживал. Но потом вспомнил поговорку отца Маттео – «собака лает, ветер носит». Кансилльер, с которым была тайная встреча, предупреждал меня, что не стоит заводить друзей. Мол, любой человек может быть опасен, «любые слова могут быть использованы против тебя самого». Я кивал, слушая эра Августа вполуха. Настоящий друг не выдаст, а подозревать всех – глупо, так же, как и верить каждому встречному. Кансилльеру я не очень верил. За окнами темнело. Я отложил книгу и встал. Сейчас нас не запирают днем в кельях, да и общаться разрешено. Через пару месяцев – Фабианов день, а скоро нас будут выпускать за пределы «жеребячьего загона». Сам капитан сообщил нам об этом – в тот день, когда утром нам дали выспаться вволю. После ночи в старой Галерее и исчезновения отца Германа и унара Паоло. После «смерти» неведомого графа Медузы из Путеллы. Ноги принесли меня к келье унара Альберто. Почему – сам не знаю. Мы не были особенно дружны, хотя он пару раз сказал что-то на южном наречии Эстебану. Тот не ответил, только отошел в сторону и хмуро глянул на меня. Я не понял из их короткого разговора ни кошки, но полагаю, Берто кое-что знал о «навознике» и имел на него влияние. И еще марикьяре научил меня паре приемов, когда мы фехтовали на учебных рапирах. Но общался я с ним меньше, чем с Арно или братьями Катаршванц. Настоящим другом Альберто был пропавший Паоло. И не только другом. Однажды я заблудился в полутемных коридорах и вместо трапезной вышел в нежилое крыло. В углу в нише, где когда-то стояла статуя, я увидел этих двоих. Зимний день таял в сумерках, но я, лишь глянув мельком на них, узнал кэналлийца и марикьяре. Они… нет, лучше не вспоминать, что они делали, и как отпрянули друг от друга. Я почувствовал, что щеки пылают, и бросился бежать, не разбирая дороги. И вовсе не от смущения. Почему-то стало тяжело дышать – я представил себя на месте Паоло или Берто. Щеки запылали так, что, когда я влетел в трапезную, дежуривший там мэтр Шабли спросил, не болен ли я. Дома, в Надоре о гайифском грехе было запрещено и думать. Матушка выгнала конюха, которого застукали на сеновале с мальчишкой-помощником. Но позже – прогнала и девушку с кухни, которая позволила себе увлечься сыном садовника. Да о каких чувствах шла речь там, где замерзло все. Я понял, что пришел к цели, лишь уткнувшись в дверь комнаты Берто. - Входи, - улыбнулся мне марикьяре. Он был славным человеком – любил море, часто рассказывал нам морские истории, пока не было рядом капитана или слуг и неплохо знал землеописание. Альберто Салина мечтал о море и о том, что его выберет оруженосцем кто-нибудь с острова. - Я с тоски в столице помру, - жаловался он таким тоном, что все – и неизменный тогда Паоло, и Арно и Йоганн с Норбертом покатывались со смеху. После того, как пропал кэналлиец, Берто стал сдержаннее и серьезнее. Черные глаза часто оставались печальными. Мне хотелось чем-то помочь ему, но я не знал, что могу сделать для марикьяре. - Расскажи мне о море, - попросил я. Обычно Берто охотно заводил разговор о морских сокровищах, о кладбише погибших кораблей и о военном флоте Талига. Но сегодня он вяло пожал плечами. - Что-то нет настроения. Лучше - ты. Расскажи о Надоре. Я начал рассказывать о заснеженном лесе, где по зимой по ночам воют волки, где днем можно разглядеть на снегу следы диких кабанов, о скалистых горах, где весной цветут крокусы. Но зачем-то потом переключился на то, как стало тяжело жить после гибели отца. Понимая, что жаловаться на жизнь – последнее дело, я не мог остановиться. Накопилось в душе. - Ненавижу Ворона. Если бы он не убил отца на дуэли, все было бы по-другому. И Свин не придирался бы ко мне каждый день. - А ты знаешь, как погиб твой отец? Альберто смотрел очень внимательно, но не улыбался. Напротив – его взгляд стал жестким. - На дуэли с герцогом Алвой. - А слышал ли ты про линию? - Линию? Отец не мог драться на линии, он же был эсператистом, церковь запрещает такие поединки. О линии в Лаик ходили слухи, о ней рассказывали шепотом, когда никого постороннего не было поблизости. На этой дуэли каждый из участников становился одной ногой на прочерченную на земле линию. Все происходило очень быстро – дуэлянты наносили друг другу раны, часто – смертельные. Часто в такой дуэли не оставалось победителя. Но Алва убил отца, хотя мог лишь ранить. - Почему? Вопрос сорвался с губ помимо воли. Я поморщился, словно от боли. Не стоило задавать его Берто – тут он вряд ли знает больше моего. Но юный Салина ответил спокойно: - Иначе твоего отца ждала бы Занха, а имущество герцога Окделла было передано в казну. Так что соберано, можно сказать спас тебя и твою семью. - Откуда ты знаешь? - Мой отец был секундантом соберано. Это не укладывалось в голове. Стало трудно дышать, перед глазами поплыл потолок и стены лаикской кельи. - Ричард! Руки Альберто были теплыми – в таком холоде, даже удивительно. - Что с тобой? Надорская болезнь? Я кивнул, пытаясь не вдыхать резко – от этого, я знал, станет еще хуже. Через некоторое время мне удалось успокоиться. - Ты не знал ни о чем? - Нет, Берто. Откуда? Дома только и говорили об отродье предателя. Обсидиановые глаза сверкнули гневом: - Никогда не повторяй этого! Хоть ты и Повелитель, и герцог, но я вызову тебя. Я устало посмотрел на него. Приступ вымотал, не было сил ни спорить, не, тем более, драться. И Альберто опустил глаза: - Прости, Дикон. Я знаю, ты просто повторяешь слова твоей матушки. Он поднялся. - Идем, я провожу тебя. Ночью я долго не мог уснуть. Мне снилась дуэль на линии. То я должен был стать секундантом собственного отца, то дрался на линии сам. Вместо Алвы моим противником был Альберто. Или – Паоло.