Исполняющий желания

      Сгущающийся мрак боролся с искусственным жёлтым светом фонарей, фар проезжающих машин и окон бетонных коробок. Азарт завладел R5-327XM. Он метался по городу в поисках последнего кандидата. Обычно экзамен первой ступени сдавался одну земную неделю, а он уже выполнил две трети задания из списка. Душу согревала мысль, что удача на его стороне и он сможет завершить задание так скоро. Его даже посетил соблазн скорее взять первое попавшееся желание, с натяжкой подходящее под критерии отбора. Но он вспомнил Анахиила, учившего его не спешить и всегда взвешивать свои решения.       R5-327XM глубоко вздохнул, приведя гулко стучащее сердце и беспорядочные мысли в порядок. Он медленно пошёл, позволив людскому потоку, спешащему к обыденному вечернему незатейливому домашнему уюту с непременной порцией вечерних телевизионных новостей, нести себя. R5-327XM было трудно отслеживать в такой толпе всплески, служившие критерием, так как плотным фоном стояли простые повседневные желания, гудя в его голове разворошенным роем диких пчёл. Но он счёл это платой за сегодняшнюю удачу, найдя в один день сразу двоих кандидатов и более того, успешно получивших желаемое.       Огненными цепочками мелькали огни фар, перекликаясь с неистовством какофонии неоновых огней витрин — R5-327XM пропускал их сквозь себя, позволяя отвлечь воспалённый разум. Он отметил, что движение замедлилось, а толпа людей уплотнилась, вливаясь в чёрный зев входа в метро, жадно поглощавший её, словно ненасытное чудовище. Он рассматривал людей, с какой-то непонятной ему закономерностью разбивавшихся на ручейки и втекающих в одну из многочисленных артерий этого бетонного, но живого города, циркулируя и поддерживая его жизнь. Плотной массой тел R5-327XM внесло в вагон и он, наконец, сосредоточился на поиске эмоциональных всплесков, успев привыкнуть к давящему гулу мыслей множества людей, тесно стоявших возле него. Он безразлично скользил взглядом по лицам, уже особо не надеясь на успех. Времени у него было достаточно. Он прождал годы обучения, что изменит ещё пара дней?       Пустота, абсолютная пустота... Стоп! R5-327XM удивлённо повернулся. Неприметный мужчина в недорогом сером пальтишке сидел у окна, уткнувшись лбом в стекло. R5-327XM пошёл к нему сквозь плотную стену из мяса и костей. На его веку, за весь период обучения такого ни разу не было, учителя не упоминали о таком, да и в симуляторе не было такой программы. Среднестатистический человек не мог до такой степени абстрагироваться — мысли, переживания словесной кашей старательно пережёвывались загнанным мозгом, получающим передышку лишь на период сна. А этот невзрачный, тёмноволосый, с выцветшими глазами, тусклыми даже за стёклами очков, с потёртым старомодным портфельчиком, худощавый, сгорбленной фигуркой вжавшийся в жёсткое сидение человек был пуст. Пустая оболочка с выгоревшим эмоциональным наполнителем, он даже казался легче. Словно в прострации серой сомнамбулой он монотонно жил, будучи добросовестным кирпичиком для строительства светлого будущего.       R5-327XM нетерпеливо потянулся за Книгой Жизни. «Любопытство — не порок» — он сосредоточился и сжал руку, ухватив, наконец, вместилище быстротечной земной жизни заинтересовавшего его человека. Хоть такое «нецелевое» чтение и осуждалось наверху, но R5-327XM не встретил ни одного правила, запрещающего это делать. Пальцы нащупали твёрдый пластик. Он держал в руках блокнот с дешёвой, кричавшей яркой раскраской пластиковой обложкой. Некоторые листы были надорваны, лишь частично удерживаясь скрепляющей их винтообразной железной пружиной. Неровным почерком блокнот был подписан: «Семчишин Дмитрий Иванович». R5-327XM недоумённо переворачивал листы. Родился, садик, школа, медаль, училище, армия, университет, специальность «аудит и бухгалтерский учёт», работа по специальности в банке. Он вернулся к листам, описывающим жизнь в армии и внимательно пролистал их ещё раз, пытаясь найти обычное для этого периода жизни пережитое издевательство, которое и могло быть причиной такой эмоциональной опустошённости. Но нет, Дмитрий Михайлович был там не обижаем, а даже уважаем своими сослуживцами и на хорошем счету у начальства, так как был местным «массовиком-затейником», развлекающим приезжие чины с проверками и разбавляющим серые армейские будни. Обычная, ничем не примечательная жизнь послушного сына, студента, а позже гражданина.       Тем временем поезд остановился на очередной станции, мужчина вздрогнул, словно очнувшись, и безучастно пошёл к выходу. R5-327XM, как загипнотизированный, не мог отвести от него взгляд. Он поспешил за ним, хотя это было совсем ни к чему — такого он не упустит! Желание разгрызть этот твёрдый орешек и добраться до ядрышка-истины-причины магнитом тянуло его следом. Фигура в дешёвом пальтишке шла, словно вырванная из общего потока, словно её не было, но в то же время люди не натыкались и обходили её.       Дмитрий Иванович уверенно свернул вглубь спального района, привычно следуя многотысячно раз пройденному маршруту, спокойно обходя выбоины на асфальте, невидимые во тьме ночи и в колеблющемся свете редких уличных фонарей, ближайший из которых одиноко светил доживающей свою недолгую жизнь лампочкой, с натужным электрическим жужжанием освещавшей кусок тротуара и огромный билборд. Она, на мгновение потухнув в агонии своих последних киловатт/часов и вспыхнув ярче, заставила Дмитрия Ивановича поднять глаза вверх, удивлённого малозначительным, но непривычным сбоем в размеренном до автоматичности пути следования домой. На него с билборда смотрело улыбающееся лицо моложавого мужчины, маленькие смешинки притаились в хитро-проникновенном прищуре глаз, он словно снисходительно и сверху вниз смотрел на Дмитрия Ивановича. «Не пропустите! Творческий вечер талантливого актёра — Воеводского Станислава Михайловича» ниже более мелким шрифтом было написано: «Ждём вас в субботу в 20.00 в Малом театре на Большой Проезжей».       Дмитрий Иванович вздрогнул и, словно запнувшись и оступившись, резко остановился. Он не мог отвести взгляда от плаката, на его лице отобразились признаки душевных терзаний, но словно мазохист он смотрел в эти снисходительные глаза со смешинками почти не мигая. У R5-327XM мурашки побежали по коже от захлестнувшей его волны чужой злобы, ненависти и зависти. Он почувствовал уже знакомое ощущение, что находится на гребне удачи — такого мощного эмоционального всплеска он не встречал за всю свою жизнь.       Внезапно его озарила догадка, что такие вот эмоционально выгоревшие как раз и дают самые сильные всплески. Каждый встреченный им сегодня случай был достойным описания в научной работе. R5-327XM даже устыдился, осознав, что грешит и испытывает гордыню, но заманчивые картины его успешного выступления с докладом и дальнейшим положительным принятием коллегией высших ангелов Академии решением о дополнении учебников и программ симулятора его описанными случаями были слишком манящими и лакомыми.       «Ненавижу тебя, удачливая сволочь!» — бешеным потоком бурлили мысли и воспоминания. «Слышишь, это я должен был поступить! Я! А не ты — не особо и стремившийся поступать в театральный, просто пошедший со мной за компанию! Ещё другом назывался! Почему ты не отказался, ведь не хотел, но украл, играючись, мою мечту! Чтобы доказать, какое я бездарное ничтожество? Утешал, гад, зачем тебе театральный — пойдёшь по стопам отца: он у тебя уважаемый человек, главный бухгалтер в солидном учреждении, всегда будешь при деньгах, а судьба актёра изменчива и непостоянна. Но сам не отказался! Почему? Почему!?» Ногти больно впивались в ладони, костяшки пальцев побелели от напряжения в силой стиснутых кулаках, но Дмитрий Иванович не чувствовал боли. Тело била крупная дрожь, казалось, изнутри его рвали готовые выплеснуться наружу рыдания.       Наконец-то картина приобрела целостность — R5-327XM довольно улыбнулся, наслаждаясь добытым ядрышком казавшимся крепким орешка. Отобранное истинное желание (а в истинности сомневаться и не приходилось при более внимательном прочтении потрёпанных страничек Книги Жизни этого человека) будучи недостижимым, поддерживалось топливом эмоций и переживаний слишком долгое время. Дмитрия Ивановича элементарно «не хватило», про таких говорят «перегорел» .       R5-327XM задумчиво водил пальцем по особенно помятому листку пятнадцатилетней давности, озаглавленному «25 августа». Кусочки мозаики послушно ложились на свои места. И несработавший будильник, решивший именно в этот день взять отгул от своих хронометрических будней, и пролитая чашка чая на любимые «приносящие удачу» брюки, из-за чего пришлось идти на прослушивание в других, и разрядившаяся батарея телефона. Как оказалось позже, Стас не мог сообщить, что прослушивание перенесли на час раньше. В результате пришлось буквально умолять спешившего председателя комиссии прослушать запыхавшегося и растрёпанного Димку, вынужденного в городском транспорте проторчать в пробке драгоценные двадцать минут и добираться втридорога на такси. И сбивчивая взволнованная речь Димки, и раздражённо безразличный взгляд председателя. А после пустая комната собственной квартиры в сгущающихся сумерках и недоумённая пустота внутри. Не было ни слёз, ни злости, лишь растерянность и вымученная улыбка для родителей, украдкой облегчённо вздохнувших от известия и даже неприкрыто радующихся, что их сын не поступил. «Эта блажь выветрится из головы, а тебе нужно учиться жить взрослой жизнью, сынок» и согласный кивок выгоревшей оболочки из плоти, когда-то бывшей Димкой, окрылённой своей заветной мечтой, враз ставшей Дмитрием Ивановичем. Последующие листки Книги Жизни были одинаково безлики. R5-327XM вернул её на место — он уже знал, как исполнить его мечту. — Много пафоса, а таланта капля, — Дмитрий Иванович вздрогнул, вырванный из вихря гложущих его переживаний приятным низким мужским голосом. — Ой, простите, с моей стороны это было бестактно, ведь как я понял, он ваш друг. Дмитрий Иванович почувствовал, как краска стыда заливает лицо — давно неиспытываемое ощущение, за ненадобностью почти забытое организмом. — Я что... вслух? — пробормотал он заикаясь и решился поднять взгляд на своего внезапного собеседника. Высокий, средних лет, немного старше Дмитрия Ивановича, с благородной проседью в волосах, аккуратно подстриженной бородкой, с необычайно цепким взглядом серых глаз и располагающей улыбкой. Со вкусом подобранная одежда, по виду недешёвая, щекочущий ноздри шлейф хорошего мужского парфюма. Дорогие туфли, чёрное кашемировое пальто, на фоне которого ещё более ослепительно-белым казался шарф. Ансамбль дополнял чёрный берет. Такой головной убор был давно не в моде, но на незнакомце смотрелся органично. «Обычно такими и представляют художников» — промелькнула мысль, впрочем, если судить по началу этой странной беседы, то он явно был творческим человеком. — Может друг, а может и не друг, — сердито и более уверенно произнёс Дмитрий Иванович, злясь на себя за минутную слабость и на этого бестактного щеголя, ставшего невольным свидетелем его слабости. — Простите, если обидел. Курите? — спросил незнакомец, доставая из внутреннего кармана портсигар. Таких сигарет Дмитрий Иванович не встречал — чёрные, с золотой каёмкой, отделяющей фильтр, явно дорогие и заграничные. Он растерянно похлопал себя по карманам и суетливо достал свою старенькую зажигалку, испытывая неловкость от проявленного к нему участия. После пары щелчков незнакомец потянулся к наконец добытому колеблющемуся огоньку. Дмитрий Иванович вздрогнул, поймав на себе его цепкий, словно ощупывающий взгляд; неясные тени в фантасмагорической пляске, вызванной соперничающим светом фонаря и огня зажигалки, придавали его лицу демонические черты. Тот с наслаждением затянулся, прикрыв глаза, конец сигареты на пару мгновений с тихим шипением вспыхнул ярче. Ноздри уловили дразняще сладкий запах дорогого табака, оттенённого еле уловимым запахом незнакомой Дмитрию Ивановичу примеси. Вежливость была соблюдена, он прикурил свою сигарету и глубоко затянулся. Дым мягко, словно вкрадчиво заполнил лёгкие, разливая по телу непривычную лёгкость. Голова закружилась, на пару мгновений лицо незнакомца показалось Дмитрию Ивановичу словно размытым, на котором лёгкая улыбка многократно стиралась жестокой усмешкой. Он тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. — Какой у вас необычный табак, — пробормотал он. Незнакомец тихо засмеялся: — Довольно редкий, из Азии, — он заговорщицки наклонился к Дмитрию Ивановичу и шепнул: — контрабанда. Цепкий взгляд приобрёл неожиданную озорную весёлость, щеголь подмигнул неизвестно чему смутившемуся Дмитрию Ивановичу и засмеялся. Его смех двоился и троился, и Дмитрию Ивановичу вдруг захотелось зажать уши или сжать горло случайному собеседнику, но пресечь эти пугающие звуки. Он хотел прекратить эту нелепую сцену со странным диалогом и скорее прийти в свою квартиру, в привычную тишину и иллюзорную безопасность каменной коробки, в которой можно было набраться сил перед новым днём. — Не беспокойтесь, через пару затяжек привыкнете. Кстати нам по пути, — словно прочтя невысказанное желание Дмитрия Ивановича, произнёс он. — Я живу через несколько домов от вас и видел пару раз выходящим из подъезда, — снова проявив проницательность, ответил на невысказанный вопрос незнакомец.       И они некоторое время шли молча. Дмитрий Иванович с удивлением понял, что вся тревожность испарилась, словно он её выдыхал вместе с порциями сладковатого дыма дорогих контрабандных сигарет и вместо неё разливалась по телу тёплой волной приятная истома, колыша на туманных волнах разум, усыпляя, раскрепощая, а в теле была лёгкость и ещё забытое чувство, даже не чувство, а скорее жажда. Жажда к жизни и общению. Теперь незнакомец в дорогой одежде не вызывал неприязни, а наоборот, располагал и Дмитрий Иванович устыдился своего недавнего желания избавиться от неудобного случайного собеседника не совсем цивилизованным способом. Его распирало желание выговориться, он поборолся пару секунд с боязнью показаться надоедливым и произнёс, словно извиняясь за свой недавний монолог у билборда: — Вот ведь как бывает в жизни: то, к чему стремишься, с лёгкостью получает другой, а ты страдаешь от вселенской несправедливости. — А жизнь вообще несправедливая штука, разве вы не знали? — с лёгким смехом произнёс незнакомец. — Владислав, — добавил он без всякого перехода. — Какой Владислав? — недоумённо спросил Дмитрий Иванович. Мысли, затуманенные сладким дымом, тяжело ворочались в отличие от лёгкости, испытываемой телом. — Я Владислав, — незнакомец улыбнулся, — не люблю официоза и не представляюсь по имени-отчеству. — Дмитрий..., — смутившись своей недогадливости, представился в ответ Дмитрий Иванович, и чуть помедля добавил, следуя скорее привычке и привитым правилам, выполнять которые для него было так же естественно как и дышать: — ... Иванович, но можно просто Дмитрий. Он с лёгкостью принял правила, ненавязчиво диктуемые своим новым знакомым. Владислав кивнул, принимая установленные рамки обращения. — Может оно и к лучшему, — продолжил он прерванную мысль. — Что ж тут к лучшему? — немного раздражённо буркнул Дмитрий Иванович. — Да ваша ситуация, — недоуменно уточнил Владислав, — кто знает, как сложилась бы ваша судьба, стань вы актёром. Ведь высока вероятность неудачи. Вас бы устроило прозябание в захудалом театришке на вторых ролях?       Дмитрий Иванович недовольно поморщился, услышав знакомые «мотивы», неоднократно повторяемые его родителями. Иногда ему даже казалось, что они этими словами успокаивают не его, а убеждают себя, что для их сына был сделан лучший и главное правильный выбор. — Как забавно, все вокруг лучше меня знают, что для меня лучше, — зло сказал Дмитрий Иванович. Владислав стал для него неприятен, словно слетела пелена завораживающего очарования. — И что же вы предприняли? Может как раз ваше бездействие и дало повод остальным решать за вас? Большинство людей на этом этапе ломаются и входят в бесконечный круг жалости к себе любимому, посыпая голову пеплом сгоревших несбывшихся надежд. Но результат, скажем, обратно пропорционален. К неудовлетворённости добавляется лишь ненависть к себе. И люди ломаются, спиваются, становятся наркоманами или деградируют, опускаясь на самые нижние слои общества. Кто знает, может бомж, которому люди брезгливо бросают мелочь мечтал быть музыкантом, а синяя от бесконечной пьянки торговка в ларьке — певицей.       Дмитрию Ивановичу неприятно было осознавать простую мысль, что его собеседник прав, что по сути ничего он и не сделал, лишь сложил лапки кверху, как любила выражаться его тётушка. — Вы не знаете обстоятельств, порой непреодолимых, — понимая, что это вовсе не аргумент, возразил Дмитрий Иванович. — Легко быть жертвой обстоятельств, — строго произнёс его спутник, — сложно стать их хозяином. Да, сложно, но цель в этом случае оправдывает средства. Повисла неловкая тишина. — Жертвой легко, а вот хозяином... — тихо пробормотал новый знакомый. — Вы тоже? Тоже... жертва? — внезапная догадка осенила Дмитрия Ивановича. Владислав кинул на него быстрый пронизывающий взгляд. — Жертва? Были трудности на пути, я тоже не получил всего, что хотел. У нас, художников, как и у всех творческих личностей, большие амбиции и жёсткая конкуренция. Но нет, я смог стать хозяином этих ваших непреодолимых обстоятельств, — он некоторое время помолчал. — Хозяином... Сумел найти свой путь. Теперь я независим и свободно следую избранному пути, — он улыбнулся.       «Значит, всё же художник» — Дмитрий Иванович обрадовался правильности своей догадки. За этой странной ночной беседой они подошли к группе однообразных многоэтажек с жавшимися к их бетонным бокам железными коробками-гаражами, словно замёрзший дворовой пёс к ногам, в хороводе чахлых, искалеченных работниками РЭСа с хирургическим безразличием ежегодно отпиливавших руки-ветви, деревьев. — Могу показать, — вкрадчиво произнёс Владислав, остановившись у одного из подъездов. Дмитрий Иванович поморщился, приказывая затуманенному сознанию работать. Он определённо и уже в который раз не понял собеседника, теряя постоянно рвущуюся нить рассуждения и даже логики. — Мой путь, — снова пришёл на помощь Владислав, словно прочтя мысли Дмитрия Ивановича. Лёгкий укол раздражения на собственную недогадливость занозой болел в груди. — Я живу здесь, зайдёте? Дмитрий Иванович боролся всего пару мгновений с условностью рамок приличия, подсказывающих, что не совсем удобно приходить в гости к незнакомцу в столь поздний час, но позорно сдался раздиравшему его любопытству. Нужно признать, что Владислав его заинтересовал и очень не хотелось вот так прерывать беседу и уйти домой, возможно более никогда не получив возможности поговорить по душам. — Если будет удобно, — для приличия пробормотал он. Его спутник улыбнулся и, ничего не ответив, пошёл ко входу в подъезд, открывая таблеткой тяжёлую железную дверь домофона. Иван Дмитриевич поспешил следом. Квартира Владислава располагалась на первом этаже. Подъезд встретил их неуютным полумраком, свет от слабо светившей лампочки в мутном плафоне на втором этаже почти не доходил сюда. Дмитрию Ивановичу казалось почти нереальной задачей найти замок, да что там, даже дверь в этой темноте, но хозяин, уверенно звякнув ключами, уже открывал её. — Простите, всё руки не доходят вкрутить лампочку, да и привык уже, — словно извиняясь, пояснил Владислав. — Проходите.       Щёлкнул выключатель и яркий свет больно резанул по глазам. Дмитрий Иванович зажмурился на секунду, вдыхая запах чужого жилья. Пахло полиролью, кожей, кофе с корицей и почти неуловимо парфюмом Владислава. Он раскрыл глаза и осмотрелся. Квартира была уютной, видно сразу, что хозяин её творческий человек со вкусом. Зеркала, бра, неяркие обои, хорошая мебель и картины на стенах. Он снял своё пальто и повесил рядом с кашемировым пальто хозяина. Снимая ботинки, Дмитрий Иванович судорожно пытался вспомнить, какие носки он надевал утром, но так и не вспомнил, так как сложившаяся его жизнь состояла из цепочки доведённых до автоматизма привычных действий и он с неприятным удивлением понял, что не может вспомнить не только это, но и какой зубной пастой и пеной для бритья пользовался, даже что ел сегодня на завтрак. С замиранием он снял ботинки, еле сдержав вздох облегчения — носки были целы. Он переступил с ноги на ногу, ощущая приятное тепло — полы были с подогревом — и посмотрел на Владислава, босиком направившегося на кухню. «Тапочек в этом доме не носят» — понял Дмитрий Иванович, немного сбитый с толку тем, что гостевых тапочек ему не предложили. — Вы проходите в гостиную, а я пока сварю кофе, — донёсся откуда-то из недр квартиры голос Владислава.       Дверей в гостиную не было, вместо этого вход был оформлен полукруглой аркой. Дмитрий Иванович уверенно направился в комнату, где виднелся большой кожаный тёмно-коричневый диван и почти до неприличия мягкий и пушистый бежевый ковёр перед ним. Он с некоторой опаской ступил на ковёр, словно боясь, что помнёт или испачкает его и присел на оказавшийся очень удобным диван. Дмитрий Иванович с интересом рассматривал интерьер, пытаясь судить по нему о характере и предпочтениях хозяина. Мебельный гарнитур тёмного дерева, тяжёлые многослойные портьеры с шёлковыми кистями, картины на стенах, напольные светильники, приглушённым светом освещавшие композицию из пары кресел и цветочной горки в фарфоровых вазонах, с удивлением отметил отсутствие самого главного предмета для простого обывателя — в гостиной не было ничего, хоть отдалённо напоминавшего телевизор. На том месте, где ему полагалось бы быть, а именно напротив дивана, что в современных квартирах заменяло красный уголок, где телевизор был вместо икон, висела репродукция «Мягкой конструкции с варёными бобами» Сальвадора Дали. Дмитрия Ивановича передёрнуло от отвращения, но он не мог отвести взгляда от этого искорёженного, уродливого, расчленённого и составленного снова будто случайным образом тела. — О, вам нравится? — Дмитрий Иванович вздрогнул, не заметив, как в гостиную вошёл Вячеслав и поставил на стеклянную столешницу журнального столика серебряный поднос с парой миниатюрных фарфоровых тёмно-синих с позолотой чашечек и блюдец, кофейника в таких же тонах и красивой бутылки с золотисто-коричневой жидкостью, явно коньяком. Ноздри защекотал запах хорошего кофе. Дмитрий Иванович не был ценителем этого напитка, вполне довольствуясь растворимым кофе по утрам, но по всему увиденному понял — хозяин этой квартиры дешёвки не приемлет. — Жутко и даже уродливо, если честно, — сказал Дмитрий Иванович и тут же спохватившись, добавил, — я не знаток, простите. Владислав рассмеялся. — Не стоит смущаться, многие именно так и реагируют, эдакое чувство самосохранения психики, — он сел в кресло напротив. — А я вот, признаться, в восторге от этой картины, до сих пор помню своё первое впечатление — дрожь восхищения от задумки и вложенных автором переживаний и ощущений. Знаете, он её написал под влиянием своих впечатлений по поводу начинавшейся гражданской войны в Испании, тонко передав болезненную абсурдность происходящих событий, — Владислав потянулся к кофейнику и стал разливать напиток по чашкам. Не спрашивая гостя, он добавил в чашечки по хорошей порции коньяка. — Прошу, — он поставил издававшую насыщенный аромат чашечку перед гостем, — наслаждайтесь.       Дмитрий Иванович не переставал удивляться своему внезапному знакомому, он отличался от всех людей с которыми приходилось общаться. Вот и сейчас, Владислав не церемонился с гостем, как было принято и заведено, не суетился, спрашивая «Не соизволите ли сахара? Может быть коньяка?» а просто поступал как ему удобно, диктуя свои правила по праву хозяина дома. Это было как вызов, протест, и Дмитрий Иванович почувствовал не неловкость, которую он должен бы был испытывать, а неожиданное для него чувство зависти к чужой свободе. Он аккуратно взял маленькую чашечку, казавшуюся слишком хрупкой и миниатюрной для его пальцев, и отпил глоток. Непривычная гамма вкуса словно захлестнула изнутри, разливая тепло, расслабляя тело ещё больше чем выкуренная недавно сигарета. Он поймал себя на том, что бездумно рассматривает узоры на свитере Владислава и пытается высечь в памяти до последней молекулы огненно-пряный и горько-сладкий вкус. — Кофе привозят из Эфиопии лимитированными партиями, я варю его с коричневым сахаром, а коньяк, естественно многолетней выдержки, позволяет в полной мере раскрыть его богатый вкус, — Дмитрий Иванович смутился, заметив на себе испытывающий, с лёгкой иронией взгляд, — а ведь признайтесь, вы хотели отказаться от коньяка?       Он согласно кивнул, почувствовав, что пиджак любимого костюма стал вдруг неуютным, жарким и расстегнул его. Владислав тем временем уже разливал по чашечкам вторую порцию. Дмитрий Иванович вдруг ощутил какую-то неясную тревогу, галстук стал давить на горло и он его ослабил, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Он глубоко вдохнул, успокаивая себя, что скорее всего это беспокойство от ослабления контроля, вызванного алкоголем. Хозяин квартиры внимательно на него посмотрел, протягивая вторую чашку. — Вам неуютно? Вы располагайтесь удобней, — Владислав откинулся в кресле, смакуя кофе. — Путь, — пробормотал Дмитрий Иванович, — вы обещали. Неясная тревога засела занозой в сердце. Ему вдруг очень захотелось домой, в уютную безопасность стен со старыми, сильно выцветшими, но до боли привычными обоями. Он одним глотком выпил кофе и поставил чашечку на стол. — Вы спешите, Дмитрий? — на лице Владислава читалось искреннее огорчение. — Да тут и рассказывать особо нечего.       Он собрал чашки на поднос, оставив на столике бутылку с коньяком и пошёл на кухню. «Да что же это я в самом деле занервничал? Хороший человек, приятный собеседник. В кои-то веки можно поговорить по душам, не боясь быть не понятым, эх...» — Я тоже следовал своей мечте, правда «срезался» не в самом начале, а намного позже, когда казалось, что все достигнуто, — произнёс вернувшийся Владислав, ставя на стол два коньячных бокала. Он плеснул по порции коньяка, подвинул один Дмитрию Ивановичу, взял свой, всколыхнул его, некоторое время наблюдая как коньяк стекает по стенкам бокала. — Мой путь начался банально, — Владислав отпил из бокала, поднял на уровень глаз, наблюдая, как свет играет в глубине, — я мечтал стать художником и поступил в художественный, пройдя конкурс пять человек на место. Все своё время я посвящал совершенствованию техники, бесконечно рисовал, рисовал, рисовал, пока не настал тот день, когда обыденными стали восторги преподавателей, завистливые взгляды сокурсников и признание художников, добившихся известности. — И это всё ваши работы? — только сейчас Дмитрий Иванович понял, что картины на стенах — не репродукции, которыми любят хвастаться некоторые люди с претензией на звание ценителя и знатока искусств, на самом же деле единственной целью которых было выставить напоказ свой материальный достаток. Он по-новому смотрел на них, рассматривая, словно впервые. Теперь он заметил, что в их академичной безупречности чувствовался стиль, такой же своеобразный и независимый, каким виделся ему их автор. — Вплоть до репродукции Дали, — без тени хвастовства произнёс Владислав. — Я купался в этом компоте признания, зависти и восхищения, думая, что вот она, моя мечта, словно редкая птица, поймана. — И что же тут не так? — раскрасневшийся от выпитого коньяка Дмитрий Иванович спросил более громко, чем это допускали приличия. Владислав некоторое время смотрел на Дмитрия Ивановича. — Но я все чаще стал замечать, что интерес ко мне угасал, и вот уже восхищались новыми талантами, которые теснили меня с моего Олимпа, наступали на горло, равнодушно растаптывая мою мечту, растягивая её по кусочкам. — Владислав с силой стиснул бокал, невидяще уставившись перед собой. — И тут меня одолел страх. Оказалось, что моя взлелеянная мечта была у каждого второго в моём окружении, словно и не моя она была вовсе, а навязанная чьей-то злой волей. Её у меня украли, подразнив, создав иллюзию достижения. Она ускользала как песок сквозь пальцы, перечёркивая затраченные на её осуществление годы. И, потратив столько усилий для достижения, я в итоге оказался снова в начале пути. Согласитесь, Дмитрий, это более жестоко, потерять уже достигнутую, казалось, мечту, чем вовсе её не осуществить, — жёсткая ухмылка на мгновение перекосила лицо художника, а взгляд серых глаз обдал ледяным холодом. — Такова моя мечта. Человек по своей природе тщеславен, не так ли? — спохватившись и словно пытаясь смягчить сказанное ранее извиняющимся тоном произнёс Владислав. Повисла неловкая тишина, Дмитрию Ивановичу хотелось возразить, но все приходящие на ум слова казались плоскими и жалкими. — А ведь мы в этом похожи, — нарушил первым тишину Владислав. — Вот скажите, разве не жажда славы и признания двигала вами в вашем желании стать актёром? Дмитрий Иванович заёрзал на диване, дико хотелось курить, ослабленный галстук, казалось, душил, он уже в который раз за вечер пожалел, что ввязался в эту беседу, но с каким-то маниакальным наслаждением, словно ребёнок, расковыривающий ещё незажившую ранку, он ворошил неприятные воспоминания, впервые за столько времени снова чувствуя себя живым. — Да. Тщеславие, — тихо сказал Дмитрий Иванович, удивляясь, что Владислав так легко смог отделить от всей шелухи зерно истины. — Я хотел славы, признания, известности. Лишь это могло дать мне полное ощущение жизни!       Только сейчас он осознал, что всё время боялся себе в этом признаться, ибо это было сродни признанию ничтожности своей мечты, о такой стыдно было бы сказать другим. Он понял, что всё это время старательно искал оправдания ей, прикрывал стремлением нести искусство другим, зажигая и освещая их серые будни своим талантом. — И как же вы смогли подняться и вновь найти себя? — он по-новому смотрел на своего собеседника. Теперь Владислав казался Дмитрию Ивановичу очень сильной личностью, почти идолом, которому он был готов поклоняться. — Я перепробовал много тропок, прежде чем нашёл ту единственную, которая выросла в путь, принадлежащий только мне. Я прошёл тропами депрессии, саморазрушения и прожигания жизни, гася боль наркотиками, топя разочарование и ужас потерь в алкоголе. Всё многократно переворачивалось с ног на голову, а в пьяном угаре и наркотическом опьянении я всё настойчивей видел фантасмагоричные картины созидания в разрушении, и тогда я понял, что, наконец, стал на ту единственную тропу, ведущую меня к мечте. — В разрушении? — Дмитрий Иванович недоумённо посмотрел на Владислава. — О да, я стал борцом против системы, разрушая принятые устои и нормы. Согласен, идея не нова, но в среде художников таких радикальных революционеров нет, — Владислав довольно откинулся в кресле, сделав хороший глоток коньяка. — А у меня даже тропинок не было. Ни одной, сразу пропасть, наполненная пустотой и разочарованиями, горечью и страхами, в которую я падаю до сих пор, — Дмитрий Иванович тяжело вздохнул. Владислав поднялся и куда-то вышел. Дмитрий Иванович не сразу это заметил, погрузившись в свои невесёлые мысли. — А давайте-ка попробуем развеять эти страхи, — произнёс вернувшийся в гостиную Владислав, ставя на столик предмет, напоминающий кальян — очень изящная вещица, словно из серебра с витиеватой гравировкой и ажурной ковкой, двумя тонкими трубками, заканчивающимися резными мундштуками из слоновой кости. Он достал из кармана металлическую коробочку, вынул оттуда шарик размером с маленькую горошинку и положил в кальян. Потом предложил одну из трубок Дмитрию Ивановичу, взяв себе вторую. Владислав с наслаждением затянулся, позволяя дыму наполнить лёгкие, и медленно выдохнул. — Ну что же вы, — он ободряюще улыбнулся Дмитрию Ивановичу, — не стесняйтесь.       Дмитрий Иванович осторожно затянулся. Непривычного вкуса дым наполнил лёгкие. Он украдкой рассматривал Владислава, который, казалось, погрузился в глубокую задумчивость, удобнее откинувшись в кресле. Дмитрий Иванович почувствовал лёгкую сонливость, приятное чувство покоя и умиротворения заполняло его с каждым вдохом. Мерное тиканье часов убаюкивало и ему хотелось прилечь, но ещё не усыплённая до конца воспитанность лишь позволила чуть сползти к краю дивана, приняв более удобное положение полулежа. Так они и сидели в тишине, каждый глубоко погрузившись в свои мысли, ощущая приятное онемение тревог, слабым фоном засевших глубоко в подсознании. Дмитрий Иванович жадно затягивался, стараясь не упустить пойманное чувство свободы и покоя, все его страхи и переживания казались ему сейчас незначительными, даже смешными, казалось, он готов был просидеть вот так целую вечность на этом уютном диванчике, зарываясь пальцами ног в мягкий ворс дорогого ковра в обществе незнакомого человека. Владислав отложил мундштук и плеснул себе ещё коньяка. Он молча и задумчиво вертел бокал изредка поглядывая на Дмитрия Ивановича. Веки того периодически смыкались и он, словно выныривая из небытия, слабо вздрагивал открывая их и вновь возвращался на короткое время в реальность. Наконец, его веки сомкнулись, устав бороться со сном, и он умиротворённо вздохнул. С лёгким стуком Владислав поставил так и непригубленный бокал на столик. Странная улыбка играла на его губах.       R5-327XM, все это время находившийся в этой гостиной бесплотным, немым свидетелем, довольный складывающимися событиями, стремительно приближавшими пустого невзрачного человека, встреченного сегодня в метро, к исполнению мечты, шагнул прочь из квартиры во тьму бетонного чрева. Его душил назойливый рой людских мыслей, проникавший в каждую клеточку, словно песчинки во время бури в пустыне. Он направился к замеченной им ранее телевизионной башне, гордо возвышавшей свой железный скелет над городом. Там, среди её стальных балок он сидел, терпеливо ожидая исполнения третьего желания, наблюдая, как сверкают огни — безраздельные властители ночного мрака в оставшиеся часы до рассвета, несущего новый день в этот город. Он развернул пергамент, проверяя, не появится ли отметка напротив третьего пункта, написанного красивой вязью. «Уже скоро».

***

      Что-то назойливо пульсирующее не давало ему раствориться в волнах безмятежного небытия, убаюкивающего и обволакивающего тело, делая его лёгким и словно чужим. Он нехотя разлепил веки. В глаза ударил резкий мигающий красный огонёк, разрезавший вокруг полумрак. Проморгавшись, он смог рассмотреть детали окружавшего его интерьера, освещённого слабым красным светом, какой бывает в комнате для проявления фотографий. Стены из блочного камня были не оштукатурены и испачканы чем-то тёмным. Пол был бетонным, тоже грязным, весь в больших тёмных пятнах. Перед ним стоял грубо сколоченный стол, застеленный дешёвой и местами облезшей клеёнкой неопределённого цвета, с оставшимся ещё кое-где нестертым рисунком из маленьких букетиков ромашек, на котором были разложены различные инструменты, то ли плотника, то ли резчика — несколько ножовок различного размера, стамеска, плоскогубцы, молоток, кучка гвоздей, кусачки, различные ножи, пара скальпелей, несколько не идентифицированных инструментов и моток изоленты. Ближе к дальнему краю стояли банки с погруженными в них кистями. Дмитрий Иванович пытался понять, не кошмарный ли это сон, но заторможенное сознание отказывалось работать, позволяя лишь безучастно наблюдать и рассматривать. Он попытался пошевелиться, но с некоторым запоздавшим удивлением понял, что ограничен в своих движениях и более того, находится в весьма странном положении. Он был словно распят, хотя чувства отказывались сообщать, с чем же соприкасается его тело. — О, вы уже очнулись? Добро пожаловать в подполье и ваш персональный ад. Я обещал вам показать мой путь. Смотрите же! — Дмитрий Иванович поднял голову на знакомый голос. Он смотрел на произнёсшую эту фразу мужскую фигуру в кожаном фартуке и маске Анонимуса. — Смотрите, не стесняйтесь! Вот мой путь созидания через разрушение, моя борьба против тех, кто слишком увяз в системе, вот как я несу в их сознание новое, отрицающее старое и устоявшееся, — голос Владислава, никак не увязывающегося в голове Дмитрия Ивановича с этой фигурой в маске звучал противным диссонансом.       Тот широким жестом указывал в глубину комнаты, где сразу за столом располагался мольберт. Волна ужаса, зародившись где-то в недрах его тела накатила, выплёскиваясь из глотки диким нечеловеческим воплем. Он смотрел на натянутый на твёрдую основу холст в багрово-коричневых тонах, хаотичные сочные мазки на котором были в неаккуратных потёках. На этом фоне, порождённом воспалённым сознанием, Дмитрий Иванович разглядел явно неоконченную композицию, слишком реалистично трёхмерную. Мозг отказывался сопоставлять увиденное — из прибитой человеческой ступни словно «вырастала» отрезанная по локоть человеческая рука, вывернутые пальцы которой показывали зрителю знакомый знак ОК.       Дмитрий Иванович почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, его неудержимо рвало, горячая рвота стекала по подбородку далее на грудь и живот. Сотрясавшие его спазмы успокоились лишь когда по подбородку побежала смешанная со слюной желчь. Блуждающим измученным взглядом он проследил, как вонючие остатки полупереваренной пищи стекали по его телу. Взгляд упёрся в ноги — вместо одной ступни была непонятная конструкция в виде насадки с трубочками, входящими вену выше. Дмитрий Иванович судорожно вдохнул и в ужасе повернул голову вправо. Рука была надёжно зафиксирована ремнями и привязана к деревянной перекладине, с замиранием он повернул голову влево. Далее локтя руки не было, а была уже знакомая конструкция с трубочками.       Животный полувой-полукрик донёсся до слуха Дмитрия Ивановича. Через несколько бесконечных секунд он осознал, что кричит он сам. Кричит на грани возможностей своих лёгких и горла и продолжает кричать беззвучно, когда надорванные связки более не могут выдать что-то сильнее стона или хрипа. — В-в-а-аа... — прохрипел Дмитрий Иванович. — Давайте обойдёмся без имён, а? — Владислав быстро подошёл к нему и завязал рот жгутом ткани, позволявшем кричать и дышать, только не произносить внятно слова. — Ну что вы, Дмитрий Иванович раскричались? В вас столько наркоты, что боли вы почти не чувствуете. А жаль. Вы же сами хотели увидеть мой путь, так смотрите... пока сможете. — Владислав пальцами раздвинул веки левого глаза Дмитрия Ивановича. В глаз больно светил назойливый нестерпимо яркий красный огонёк видеокамеры.       Владислав потянулся к столу и взял скальпель. Дмитрий Иванович в ужасе замычал, безуспешно пытаясь убрать голову, крепко придавленную к деревянной перекладине рукой художника. Он смотрел как скальпель медленно приближается к его лицу, вот рука уже была в паре сантиметров от его глаза. Ближе, и ближе, как в замедленной съёмке он отчётливо видел красный отсвет на остром металле, почувствовал его холод и давление. — А-А-А-А-А-А!!! — он вложил оставшиеся силы и остатки разума в этот крик. По лицу побежало что-то липкое и тёплое. Оставшимся глазом он видел, как Владислав пришпиливает тонкой иглой его глазное яблоко в кольцо сомкнутых большого и указательного пальцев. Он задумчиво разглядывал картину. — Да, пожалуй, именно этого не хватает, — словно подтверждая свои мысли произнёс Владислав и направился назад к Дмитрию Ивановичу.       Тот затрясся, предчувствуя продолжение пытки, пытался умолять, но из заткнутого рта вырывалось лишь нечленораздельное мычание. Владислав тем временем разглядывал инструменты. Он взял ножовку и неторопливо повернулся к Дмитрию Ивановичу.       «Нет! Нет!!!» - билось загнанной птицей в клетке сознание, упорно не желавшее покинуть и облегчить его страдания. Он дёргался, пытаясь вырваться, пока не почувствовал прикосновение холодного металла к запястью. Простая мысль, что это конец, привычная мысль, что ничего нельзя сделать и изменить, сделала изувеченное тело и измученный разум безвольным и покорным. Осталось только одно ожидание смерти. Дмитрий Иванович с трудом повернул голову. Владислав придавил его руку, ножовка уже вспорола плоть, добравшись с противным хрустом до кости. Отпиливаемая кисть подёргивалась и подрагивала, словно марионетка. Дмитрий Иванович отстранённо смотрел, как тот закончив пилить, отнёс часть его тела к полотну и прикрепил его, создавая дерево из человеческой плоти. «Скорей бы». Он не знал, что где-то в глубине города, один бестелесный и безымянный ангел, прислонившись к железной балке, прошептал те же слова. — Вам не кажется, Дмитрий Иванович, что картина отдаёт незавершённостью? — голос за улыбающейся маской был озадаченным. — Добавлю-ка я пару завершающих штрихов. Он подошёл к Дмитрию Ивановичу, взяв со стола окровавленный скальпель. Испачканной рукой Владислав провёл по его лицу, погладил шею, спустившись на вздымающуюся в страхе грудь, словно выбирая очередную часть для своей картины. Палец его остановился на солнечном сплетении. Он легонько ткнул туда скальпелем, наблюдая, как струйка крови красной линией чертила путь вниз. Дмитрий Иванович почувствовал, как что-то горячее побежало по ногам и уловил донесшийся резкий запах мочи. Владислав хмыкнул и с силой воткнул скальпель, медленно ведя по начерченной ранее струйкой крови дорожке. До слуха Дмитрия Ивановича донёсся противный треск рассекаемой плоти и хлюпающий звук вываливающихся внутренностей. Его мучитель запустил руку, копошась в кишках, перебирая их пальцами, ощупывая, выбирая. Вдруг он резко дёрнул руку, втягивая их на пол, полосонув скальпелем вырезал длинный кусок кишечника. «Наконец-то, закончилось» — выпотрошенная оболочка, когда-то бывшая Дмитрием Ивановичем потухающим взглядом успела увидеть, как безумный художник закреплял гирлянды внутренностей на своей адской картине, прежде чем тьма навсегда не поглотила разум и сознание.