Драбблы

Цуна/Гокудера, флафф, юст Наверняка у каждого есть секрет, который не откроешь друзьям или родственникам: иным словам лучше никогда не быть сказанными, а желаниям – исполненными. Взгляд Цуны соскальзывает с доски, исписанной иероглифами, и упирается в спину Гокудеры. Интересно, какой секрет у него? Конечно, это слишком личное, но узнать всё равно хотелось бы: Цуна уверен – он сможет принять всё. Но никогда, ни при каких обстоятельствах, Гокудера не должен догадаться, что скрывает сам Цуна. Например, что на последнем году обучения все мысли занимает вовсе не Кёко. Или что улыбка Гокудеры, его смех и мимолётные прикосновения с каких-то пор стали бесконечно ценными для Цуны. И уж конечно нужно молчать о тихой и щемящей радости, охватившей в то мгновение, когда Гокудера отдал ему запасной ключ от своей квартиры. «Приходи в любое время. Можешь даже не предупреждать». Но Цуна всё равно звонит перед тем, как прийти. А ещё приходится сдерживаться и не появляться в квартире Гокудеры чаще, чем раз в две недели. Вообще-то, Цуна хорошо себя контролирует, но иногда воображение срывается с поводка, притупляет опасения, и Цуна мечтает о несбыточном. Если совсем уж откровенно – о близости с Гокудерой. «Сейчас он на меня посмотрит», – мысль вспыхивает сигнальным огнём, и Цуна опускает голову. Строчки тетради плывут перед глазами, и, пытаясь унять бешеный стук сердца, он делает вид, будто слишком увлечён заданием. Даже не глядя, Цуна точно знает – Гокудера оборачивается и ждёт, чтобы на него взглянули в ответ. Чаще всего внимание Гокудеры греет, словно солнечные лучи, но в этот миг обжигает огнём. Опустив голову ещё ниже, Цуна медленно переводит дыхание. Ему нужно всего-то минута-две, чтобы успокоиться. Совсем немного, и он сможет без смущения смотреть на Гокудеру. Но не сейчас. Сейчас в глазах Цуны слишком много любви. Проснувшись воскресным утром, Цуна первым делом смотрит на экран мобильного: ещё нет и восьми, а к Гокудере – аж к двенадцати. Часы, оставшиеся до встречи, кажутся столетиями, за которые могли бы возникнуть и исчезнуть империи. Цуна завтракает, бездумно листает учебник по истории, а потом, не в силах больше ждать, срывается из дому и срезает дорогу к Гокудере всеми известными способами. – Это я! – запыхавшись, едва переступая порог, сообщает Цуна. – Сегодня получилось… Он замолкает, сообразив, что шум льющейся воды перекрывает голос. Разувшись, Цуна подходит к двери в ванную, и взгляд невольно цепляется за ручку – интересно, заперто или нет? – Гокудера?! Гокудера, ты… – Я слышу, – напор воды становится тише. – Чего так кричишь? – Просто хотел сказать, что пришёл раньше. – Я понял, – похоже, Гокудера улыбается, и Цуна кладёт ладонь на ручку двери. Облизывает враз пересохшие губы, не в состоянии справиться со сбившимся дыханием. – Скоро буду, подожди. – Подожду, – шепчет Цуна и ничего не может с собой поделать: он представляет Гокудеру, наяву видит, как стекает вода по его коже – светлой, гладкой и наверняка нежной. – Десятый? – Хорошо! – одёрнув руку, Цуна торопливо отступает назад. – Можешь не спешить. В комнате Гокудеры, вопреки ожиданиям, легче ничуть не становится: несмотря на прохладный осенний ветер, колышущий шторы и гуляющий сквозняком, Цуне нестерпимо жарко. Он садится на край кровати, прижимает ладони к пылающему лицу. Может, стоит пойти на кухню, умыться и хоть как-то привести себя в чувство. Или выйти на балкон и… Внимание привлекает то, без чего сложно представить Гокудеру: кольца, напульсники, цепочки лежат на столе, и Цуна мгновенно забывает, что хотел куда-то пойти. С замирающим сердцем он быстро оглядывается в сторону ванной, мешкает несколько секунд и всё-таки уступает своему желанию. Три массивных кольца, надетые одно за другим, свободно крутятся у основания пальцев и смотрятся на Цуне нелепо и странно, будто одежда с чужого плеча. Впрочем, это его не останавливает, и запястье обхватывает напульсник, широкий и кожаный, с металлическими клёпками. Надев ещё одно кольцо, Цуна вытягивает руку перед собой и невольно улыбается. – Мда… видел бы Гокудера. Воздух ещё дрожит от последнего слога чужого имени, а горло сжимается, как от долго сдерживаемого плача, и пронзительная тоска застывает в груди. Цуна долго смотрит на кольца и закрывает глаза. Сначала он притрагивается к щеке пальцами, после прижимает ладонь. Если забыть, если не думать о реальности, то можно представить очень многое. Крепче зажмурившись, Цуна поворачивает голову так, чтобы задеть кольца подбородком, скулой, губами. Так, чтобы полнее ощутить прохладное дыхание металла на своём лице. И тогда на какое-то мгновение можно вообразить касание другой, такой желанной руки. Цуна слишком поздно осознаёт звенящую, неестественную тишину в квартире: шум воды стих, но как давно, сказать невозможно. Сердце, и до этого колотившееся слишком быстро, теперь стучит так, что шумит в ушах. – Десятый. Гокудера говорит тихо и очень мягко, но Цуна вздрагивает словно от резкого окрика. Опустив ладонь на колено и не открывая глаз, вслушивается в каждый шорох. Наверное, если бы прямо сейчас случился конец света, Цуна вздохнул бы с облегчением: не пришлось бы объясняться, умирая от страха, стыда и – самое главное – сожалений. – Десятый, – несколько шагов, пауза, и голос Гокудеры звучит совсем рядом. – Посмотри на меня. Он что, издевается? – Не буду. – Тогда я тебя заставлю. Цуна попадается на удочку быстрее, чем успевает сообразить: он распахивает глаза, и в тот же миг всем его миром становится Гокудера. Цуна видит только его – сидящего на полу напротив, в самой обычной домашней одежде, с волосами, собранными в небрежный хвостик – и чувствует себя абсолютно беззащитным. Потому что Гокудера невыносимо красив, Цуна его любит, и сейчас нет никакого желания придумывать спасительную ложь. – Десятый, – Гокудера осторожно накрывает своей ладонью ладонь Цуны, сжатую в кулак, и трогает кольца. – Тебе они нравятся? – Не они. – А что тогда? – Не что, – Цуна прерывисто вздыхает и едва не отшатывается, когда Гокудера, встав на колени, прикасается кончиками пальцев к его щеке. – Кто. Замерев, Цуна наслаждается простой лаской, которая в тысячу, нет, в миллион раз лучше, чем все его фантазии. И даже если на этом всё и закончится, он ни о чём не будет жалеть. Потому что теперь Цуна знает, какими непривычно нежным может быть Гокудера. – Извини меня. – Что? Гокудера кладёт горячую ладонь на затылок Цуне и оказывается невозможно близко: в его прозрачно-зелёных глазах можно рассмотреть золотистые искорки. – Извини, что тебе пришлось так долго ждать. Цуна мог бы ответить, что он не в претензии, что готов был ждать сколько угодно и что извиняться не стоит. Вместо этого он целует Гокудеру. Позже Цуна узнаёт, каким порывистым, страстным и в то же время острожным может быть Гокудера. Узнаёт его поцелуи, объятия и то, как звучит короткое, хриплое «Десятый», тихо сказанное на выдохе. А ещё у Цуны мелькает мысль, что, кажется, он теперь знает секрет Гокудеры. По крайней мере, один из них.