МоноХром. Амальгама

      - За мной, - прохрипел Бродяга сдавленно, болящим горлом.       Они не шли – ползли. По пояс в вязкой жиже. Хорошо хоть, броня позволяла не обращать внимания на ядовитые испарения. Но болото отнимало последние силы. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось чая. Крепкого до горечи. Чтобы десны драл.       Страшный факт: Бродяга не знал, сколько еще живых за спиной. Побег из Припяти почти не запомнился. Кто-то стрелял, кто-то погибал...       Как же все достало.       Он потянулся за сигаретой, да так и замер, ухватившись за фильтр: по болоту шуршал не-человек. Опасная в своей непредсказуемости тварь.       Бродяга обернулся. Пересчитал людей. Пятеро. Всего лишь. А шли восемь.       Он не помнил, как терял своих. Вгляделся в тех, кто остался, и заметил ту же невнятную растерянность: словно вдруг детская песочница неведомым образом превратилась в настоящее поле боя - и неизвестно, кто враг, а кто друг.       Никто ничего не помнил. Они были - дети. На опасном донельзя болоте. Шестеро глупышей, едва ли осознающих окружающее, против шелестящих камышом мутантов. Дурной расклад.       Из зарослей, приглушенно рыча, выскочили снорки. Мерзкие облезлые манекены в противогазах. Бродяга почему-то всегда сравнивал их с тварями из Silent Hill: наверное, потому что это была последняя компьютерная игра, которую он видел в той жизни, до Зоны.       Он нашел в себе силы поднять автомат. Слишком медленно. Ушел в сторону, уклоняясь от прыжка монстра, не переставая всаживать пули в упругое нечеловеческое тело. Кажется, кричал. Смутно помнится: умолял тех, кто с ним, помочь. Но все были слишком «вне себя». Соображали на уровне плесени. Не могли удержать оружие – стволы повисали ненужными игрушками, и непослушные руки возили их по тине. А рты бормотали, хотели что-то сказать, но ничего внятного не выходило. Один от бессилия начал по-бабьи плакать. Монолит за просто так отпускать не будет, на то он и Монолит.       Бродяга стрелял. Вот один снорк распластался поверх тинистого болотного киселя. Вот второй влетел в Трамплин и, оглушенный, медленно погрузился в ядовитую жижу. Когти последнего мутанта рвали комбез, оставляли борозды на пластинах-вставышах, и даже думать не хотелось, что было бы, зацепи снорк живую плоть. И тут гильза на обратном ходу затвора застряла поперек ствольной коробки - автомат вмиг стал бесполезным грузом. Бродяга бросил его, взялся за нож.       Три панических, судорожных тычка под противогаз - и монстр осел в болото.       А Бродяга ощутил себя вконец обессиленным.       Монолит, кажется, отпустил: он уже не чувствовал давящей воли, вот только в голове шумело, хотелось блевать, да и вообще состояние было - хуже некуда. Как у наркомана в ломке...       Бродяга собрал самого себя в этакий мускульный комок, заставил двигаться на чистом упрямстве. Так вышло, что он единственный сейчас сохранял хотя бы подобие человеческого облика. Остальные были кусками мяса: стонущего, хнычущего, бессмысленного.       Он повытаскивал братьев из болотной каши, разложил на сухом месте. Убедился, что живы. Руководствуясь неким животным инстинктом, заполз под разлапистый ивовый куст, свернулся калачиком и забылся.