МоноХром. Амальгама

      Если верить чудом уцелевшему ПДА, проспал Бродяга от силы полчаса. Проснулся рывком, будто в бок пнули. Схватился за ствол и только потом сообразил, что нужно достать из нехитрого автоматного чрева помятую гильзу.       Горел костер. Болото шуршало камышами. Тихо свистел ветер. А по ту сторону костра сидел человек. На вид – самый обычный одиночка. Хотя веяло от него некой матеростью. Явно не салага-новичок. Странно, что не перестрелял их, пока в отрубе валялись.       - Тяжко пришлось? - спросил сталкер. А в голосе… сочувствие?       - Терпимо, - прошамкал Бродяга. Во рту что-то мешало, он не сразу понял, что это - онемевший язык.       - Значит, тяжко, - заключил тот. Прикурил от головни, выдохнул в сторону звезд мутный дым. – Я - Дегтярев.       - Внушает, - меланхолично отозвался Бродяга. - Не против, если я автомат к бою приведу?       - Только ствол в небо. Как обычно.       - Дурацкая ситуация, - произнес он, по привычке пожевав губу.       - Почему дурацкая? - казалось, Дегтярев пошевелил всем лицом, обозначая оскорбленное недоумение: у него была на удивление богатая мимика.       - Да потому, что я у тебя разрешения спрашиваю, а ты разрешаешь, - Бродяга устало рассмеялся - но честно, по-человечески так.       - А запретил бы? - выразительные брови сталкера взлетели почти до челки.       - Значит, сам бы перезарядился. Без санкций. Мы ушли от необходимости разрешений.       - Филолог?! - снова удивился Дегтярев.       - С чего бы? - обиделся Бродяга.       - Ну, «мы ушли от необходимости разрешений». Так на моей памяти только неудавшиеся литераторы выражались. И кого ни копни, - он шлепнул ладонью об колено, - филолог! Как правило, недоучка.       - Я - реактивщик. Двигателями занимался для ракет, - ответил Бродяга, уловив смысл.       У горизонта, куда медленно ползла бабочка Ориона с жирной Бетельгейзе на поясе, полыхнуло вдруг зеленым.       - Долг зовет, - вздохнул Дегтярев.       - Не понял...       - «Долг». Клан такой. Зовут. Я Шульге десяток ракет выдал, «многозвезд. зеленого огня».       На фоне Ориона расцвели сразу три зеленых искры.       - Они самые, - будто извиняясь, сказал Дегтярев. - Мне бежать пора. А вы отсыхайте. Теперь безопасно: я «монов» наставил.       - Кого? - поморщился, пытаясь понять, Бродяга.       - Мины осколочные направленного взрыва, - пояснил тот. Поднялся на ноги, закинул винтовку на плечо.        «На товарища Сухова похож», - подумалось Бродяге.       - Короче, здесь безопасно. Вот вода, - сталкер легонько пнул обшарпанную пластиковую канистру в зеленых прожилках водорослей. - А тут - еда. Десять банок китайской тушенки. Будьте здесь. Я вернусь. Отдам долг «Долгу» - и вернусь. Никуда только не рыпайтесь. Договорились?       - А куда мы рыпнемся? – пожал плечами Бродяга. До него только сейчас стало медленно доходить, в каком отчаянном положении они оказались. Выбраться из Припяти – это полдела, а что дальше?       Дегтярев тем временем протянул твердую сухую ладонь - на среднем пальце была застарелая мозоль, намятая ручкой или карандашом. Бродяга приметил - и удивился: уж на штабного писарька тот не походил ни грамма, а однако ж, много пишет!       Провожая взглядом уходящего сталкера, он вдруг ощутил слабый, но чувствительный укол совершенно не-взрослого одиночества. Вспомнилось детство. Детский сад и ночная смена. Как он катал в темной комнате по ковру цвета крови игрушечный бронетранспортер – с полустершимися цифрами 69 на холодной алюминиевой башенке - а молодые женщины, даже лиц которых не помнил, смотрели на него сонными глазами и терзали прозрачный диск телефона. Он тогда остался один из всей средней группы - и с голодной тоской ждал... маму... лучше маму, чем папу. Папа даже бронетранспортера не оценит...       Воспоминание поднялось из мутных глубин сознания и тут же погасло без следа – будто приснилось.       Бродяге захотелось окликнуть Дегтярева, но он сдержался. Почему-то поверил: вернется. Без лишних просьб - вернется.       Он оглянулся на своих, то ли спящих, то ли обморочных - сразу не понять - и подкинул в костер полешку.       Мина сработала, когда Бродяга уже, к своему стыду, спал.       Грохнуло. Проснулся. Схватился за ствол, в сонном ужасе поймав себя на мысли: вдруг это тот странный сталкер на собственную мину напоролся? Что же делать?       Светанул фонариком по темной жиже болота – у самого берега, разорванный надвое, медленно тонул дохлый кровосос...