МоноХром. Амальгама

      И олухи стали счастливы.       Во всяком случае, именно это: «Олухи счастливы» Бродяга впоследствии написал на порушенной красно-кирпичной стене известковой побелкой. Побелка смылась за пару дождей. Надпись стекла, такая неприлично похожая на птичью блевотину, слова исчезли. А смысл остался...       Смысл остался в легендах.       Легенды живут очень долго. Легенды - верный залог памяти.       Они поселились в старом лесничестве. Почти таком же, какое виделось Бродяге во сне и какое потом использовал в иллюзии Монолит.       Но это было настоящим.       Здесь тоже был телевизор, и тоже черно-белый - Рекорд В-312. Правда, нерабочий: Дегтярев попытался однажды его подключить, смеха ради, но внутри отсыревшего ящика что-то звонко лопнуло, и он погас. Теперь уже навсегда.       Здесь был колодец - на удивление безопасный, не засиженный аномалиями. Они неделю чистили его в четыре руки прежде, чем вода стала хотя бы слегка прозрачной. В итоге вычистили и даже запитали от генератора маленький, «на попить», погружной насос.       Здесь не было стекол, и их добывали почти месяц, выискивая в Припяти относительно целые. Нашли. Поставили. В два слоя. И укрепили - Бродяга все возмущался, а Дегтярев смеялся и безалаберно махал рукой, - банальным скотчем. Прочных штапиков и не проржавевших до рыжей трухи гвоздей не нашлось.       Бродяга, по образованию «реактивщик», в теплотехнике вполне разбирался - когда-то, в потерявшиеся в памяти годы. Но если годы потерялись, то знания остались, поэтому уже в сентябре он аляповато, с потеками глины, извести и цемента, но все же грамотно переложил покосившуюся печь и даже начал запасать дрова. В их доме можно было не пользоваться спальником, да и вообще - ходить в чем мать родила: настолько было тепло.       Дегтярев настоял на том, чтобы перебраться сюда: не хотел оставаться в городе. Тем более что в старой химчистке уединением и не пахло. Там прочно осела дважды дезертировавшая, но от этого еще больше уверившаяся в собственных силах группа Бродяги. Они раздобыли себе прежнюю «монолитовскую» униформу, только шевроны срезали, а оставшиеся на их месте темные, не выцвеченные солнцем пятна густо замазали чем-то едко-зеленым. Словно нарисовали на рукавах хорошо видимые издалека мишени.       Теперь их командиром считался Морж - и, надо сказать, он это заслужил. Никого лучше себе на замену Бродяга не смог бы подобрать еще очень долго. Возможно, никогда.       Монолитовцы-долговцы-дезертиры сумели запустить генератор, оставленный военными. А с подачи Дегтярева, объявившего их там, «наверху», собственным агентурным резервом, снабжение в химчистке было на высшем уровне: регулярные поставки продовольствия и боеприпасов, топлива и медикаментов. И - строгий наказ «научникам» раз в две недели являться в относительно свободную уже от «Монолита» Припять и проводить на месте медосмотры. Для этого в химчистке даже оборудовали опечатанный медпункт.       Особисты во все времена умели добиваться для себя самых лучших условий. Но Дегтярев... Дегтярев эти «самые лучшие» выбивал не для себя. Он словно отдавал Бродяге долги.       Все обустройство заняло, не соврать бы, дней пять. Вряд ли больше. Но майор умел не только отдавать, но и требовать своего: Морж, хоть и с некоторым напряжением, все же взялся по его наводке потихоньку зачищать город, начиная с подвалов и заканчивая чердаками. Бродяга же, несмотря на то, что Дегтярев противился до открытой ругани, уходил с соратниками - бывшими или нет, никто из них так и не смог понять, - и подолгу пропадал в стройных кварталах мертвых домов, в джунглях брошенных просторных дворов. На равных, как обычный боец, тем более что со своими руками, изувеченными до потери всех хиромантических линий, привычная роль снайпера ему еще очень долго была недоступна. Правда, вкупе с новыми шрамами линия жизни у Бродяги стала до неприличия длинной - лет на сто пятьдесят, как у кавказского аксакала.       Дегтярев же, хоть и казался совершенно несуразным шпионом, а в интригах был силен. Руководствуясь старинным панславянским принципом о «ласковом теляти», он подбил Германа на открытие нового проекта - «Эгрегор-1», посвященного целиком и полностью теме Монолита, - и, едва тот получил одобрение от европейских спонсоров, выторговал у него кучу субподрядов на образцы, замеры и прочее. В общем, продал еще не убитого медведя в лице Монолита дважды: особистам и ученым.       Итак, все было хорошо. Настолько, что Бродяга боялся поверить. А когда поверил – случилось это очень нескоро - вспомнил напутствие Германа и написал то самое: «Олухи счастливы».       Но иногда, ночами, когда Дегтярев спал, разметавшись поперек кровати, он вставал, тихонько выходил на улицу и подолгу смотрел в небо. Любовался звездами. И вместе с тем судорожно искал в их еженощном движении хоть какой-то изъян: все еще боялся однажды увидеть за бархатной драпировкой неба злой черный шар...       Не находил - и осторожно укладывался рядом с майором, напротив ало светящей по половицам печи, и засыпал, совершенно неприлично даже как-то счастливый, в полной уверенности, что жизнь, как ни странно, удалась.       А с первым снегом в лесничество, обжитое, нагретое, гостеприимное, заявилась в полном составе группа Моржа. Просто так, в гости.       Вскоре все они уже сидели за широким, в четыре половицы, кухонным столом: пили, ели свинину, точнее, мясо плоти, ужаренное на углях до прозрачных хрустящих корочек по краям ломтя. Шумели, перебивая друг друга, стремясь рассказать все и сразу. Только майор в разговоры не лез, лишь тихо посмеивался, наблюдая за гостями: Штирлиц, что с него взять?       Бродяге происходящее напомнило некий семейный праздник. Впервые вот так, за общим столом собрались все его близкие: прошлое - прежняя команда, и нынешнее - Дегтярев. Он смотрел на них, вглядывался в лица. Действительно же рад был видеть бывших - или все же настоящих? - братьев, но беспокоило... Бродяга не мог понять, что конкретно.       Оставив компанию, он ушел в спальню. Или, может, кабинет. Они с майором так и не определились, для чего нужна комната с бесполезным ящиком и книжными полками. Включил телевизор. Просто для того, чтобы разбавить голоса, показавшиеся вдруг чужими, хотя бы треском помех.       По экрану побежали полосы - четкая черная и следующие рябью. За полосами проглядывало нечто.       Бродяга не был уверен, но, возможно, это была Екатерина Андреева из новостей российского Первого канала. Во всяком случае, на фоне ряби отчетливо просматривалась внушительная женская грудь.       Он уставился в мерцающий кинескоп, задумался. Интересно, а что происходит снаружи? Вне Зоны? Из новостей, наверно, можно было бы узнать что-то дельное. Жаль, что кроме шипения, ничего не услышишь...       Внезапно по ушам резанул ультразвуковой, комариный писк.       Решив, что телевизор сломался, и это свистят, издыхая, антикварные лампы, он бросил взгляд на экран и обомлел...       «БРОДЯГА, ВОЗВРАЩАЙСЯ! ЭТО ДЕГТЯРЕВ»       «БРОДЯГА, ВОЗВРАЩАЙСЯ! ЭТО»       «БРОДЯГА, ВОЗВРАЩАЙСЯ!»       «БРОДЯГА»       Бродяга отказывался в это верить, но по рябому от помех экрану дергано ползли четкие до рези в глазах буквы. Мерцали. Въедались в сетчатку ослепительно белой кислотой...       «БРОДЯГА, ВОЗВРАЩАЙСЯ! ЭТО ДЕГТЯРЕВ»       - Эй, ты чего тут завис? - раздался за спиной голос майора. - Трезвей давай. Гости-то к тебе пришли, не ко мне...       Он дернулся от неожиданности.       Оборачиваться не хотелось...       - Тихо, тихо, - твердая, обветренная ладонь легла на сухие от частого дыхания губы. - Не ори. Я здесь, все хорошо...       Дегтярев одной рукой зажимал Бродяге рот, а другой уже привычно, зная, что непременно поможет, перебирал его короткие колючие волосы.       - Монолит, ссу-у-ка-а... - проскулил тот в полусне.       - Нет, - шепнул ему на ухо Дегтярев. - Нет, не Монолит. Все взаправду. Я здесь. Ты здесь. Остальное - детали, а с деталями мы разберемся.       Бродяга завозился, заворочался, обхватил его, подгреб к себе словно плюшевого мишку, и затих.       - Убей телевизор, - потребовал неразборчиво.       - Уже, - хохотнул майор. - Спи.       А снаружи, за стенами дома метался и рвал пространство Выброс. Под его ударами содрогалась земля. Тонко звенели в рамах стекла, гудели массивные металлические щиты-ставни, выл в трубе ветер...       Ничего, не в первый раз...