МоноХром. Амальгама

      Бродягу разбудил непривычно яркий солнечный свет. И тишина. За последние дни он привык к негромкому, но постоянному шуму казармы: храпу, голосам, скрипучим всхлипам рации, отрывистым командам. Но сейчас ничего этого не было.       И Дегтярева - тоже.       Бродяга вскочил с койки, рванулся к окну.       Где-то вдали, в глубине мертвого города слышались отдельные выстрелы - нечастые, без суетливости, свойственной серьезному бою - и чавканье вертолетных винтов.       - Су-ука, - выдохнул он и едва не завыл: тоскливо, по-собачьи. Дополнительных объяснений не требовалось: Дегтярев эвакуировался. Ушел со своими...       Если вдуматься, какое это страшное слово - «свои». Страшное тем, что делит людей на две взаимоисключающие категории. И его, похоже, причислили к «чужим», «не-своим». Бросили.       - Утро доброе, - сказал кто-то за спиной.       Бродяга обернулся, сморгнув непрошеное, едкое, внезапно как оказавшееся в глазах - словно соринка попала. Даже перчинка, если верить ощущениям.       В дверях стоял Герман. В легком прорезиненном болотного цвета комбинезоне - как-то непривычно после неизменного лабораторного халата.       - Саныч просил приглядеть за тобой, - как-то виновато улыбнулся ученый. - Чтобы глупостей не наделал.       Прошел к столу, уселся на колченогий табурет. Пощелкал выключателем настольной лампы. Света не было. Военные снялись и заглушили генератор. Еще один признак того, что отсюда ушла некая обжитость, что-то такое, что позволяло Бродяге бороться с ощущением одиночества.       Он рухнул на койку, уткнулся в подушку. Самое время взять - и тихо сдохнуть. От инсульта, к примеру.       - Саныч дал мне полный отчет. О том, что сам знал, - меланхолично сказал Герман. - Все замеры, цифирь всю, короче. А с тобой просил побеседовать особо. Ты же вроде как напрямую контактировал с предполагаемым источником пси-излучения.       - С Монолитом, что ли? - буркнул Бродяга сквозь подушку.       - Тебе виднее. Он говорил о человеке по... ну, не знаю, по имени, пожалуй, Проповедник.       - Это был Монолит, - ответил Бродяга и, как мог, рассказал о том, что видел, что узнал и чем все закончилось. Рассказал и о Проповеднике, освободившемся в конце концов от чудовищной власти вызванного из ноосферного пред-бытия нечеловеческого разума, и о том, как убивали друг друга и сами себя монолитовцы. Умолчал лишь о содержании видений, в которые окунал его Монолит.       Герман перебил всего раз: попросил подождать и включил диктофон.       - Для истории, - пояснил торжественно.       Все остальное время, пока Бродяга рассказывал, ученый лишь кивал и в задумчивости покусывал губу.       - Это кое-что проясняет, – заявил он, когда тот закончил. - История с часовым. Как я понял, сознание Монолита переместилось в новую оболочку. Ты этого часового, скажем так, нокаутировал?       - Было дело, - признал Бродяга.       - Вот Монолит и сбежал, воспользовавшись бессознательным состоянием нового носителя. Теперь, похоже, где-то бродит, прячется. Во всяком случае, характерной сигнатуры пси-поля мы больше не фиксируем. Но, это, разумеется, тема для отдельных исследований. А пока... вы здорово потрудились. Отдыхай. Я умею быть благодарным за отлично проделанную работу.       - Ну, а... Саныч? Дегтярев? - голос Бродяги дрогнул. - Почему он ушел? Даже не попрощался...       Герман смерил его долгим, пристальным взглядом. Вздохнул.       - Знаю, плохо тебе. Довольно безответственно с его стороны, учитывая обстоятельства... - он заметил удивление собеседника и пояснил. - Нет, конечно, личная жизнь всякого человека на то и личная, что это только его дело. Однако шила в мешке не утаишь...       Бродяга не сразу понял, о чем речь, а когда дошло, почувствовал, что краснеет. Прямо как школьница: аж уши запламенели.       - Не смущайся, - мягко улыбнулся Герман. - Я, конечно, вполне гетеросексуален, но без предубеждений.       - Откуда знаешь?       - Работа такая. Я ж ученый...       - Не вкручивай, наука.       - Ладно, ладно. Старый добрый шпионаж, - Герман в смущении почесал кончик носа. - Но - исключительно в исследовательских целях, заметь! Нам же нужно было получить документальные свидетельства...       - Камеры в скафандре... - догадался Бродяга.       - Камеры в скафандре, - кивнул тот. - Но ты не волнуйся, я потер записи. Все равно научной ценности никакой. Все самое интересное сейчас здесь, - он похлопал по диктофону, - и у тебя в голове. Ну, и, разумеется, в голове того паренька, в которого Монолит вселился.       - И я должен поверить? - хмыкнул Бродяга со скепсисом.       - А почему нет? Саныч лично флэшку отформатировал.       - Так он знал?!       - Нет, конечно! Я что, похож на идиота? – обиделся Герман. - Это ж подрывало бы чистоту эксперимента. Он, кстати, как особист, мою находчивость даже оценил.       - Блять, какие ж вы все здесь... - озлился Бродяга.       - Что?       - Уроды. Сплошное вранье, секретики всякие гаденькие. Тушканы. Крысы подвальные...       - Ну, ради науки иногда приходится быть циничным. Вон, Луи Пастер на беспризорниках прививку от бешенства тестировал - а велик! Пастеризация, все дела...       - Плевал я на Пастера! – Бродяга снова уткнулся лицом в подушку. - И на науку вашу плевал.       - Зря. Ведь у вас, батенька, импринтинг по всем признакам. И это, кстати, оплеванная вами наука утверждает!       - Чего у меня?       - Импринтинг, - вздохнул Герман. - Запечатление, то есть. Ну?       - Все равно не понял...       - Синдром утенка: кого первым увидал, тот и мама. А у людей влюбленности бывают с аналогичным механизмом возникновения.       Бродяге стало не по себе. Как дерьмом облили...       - Ну, Дегтярева-то я... - начал было он и осекся.       На болоте, когда весь их отряд только-только вышел из Припяти, из-под мозголомной власти Монолита, первым, кого он увидел, был как раз таки майор. Если не считать снорка. Но к снорку любовью воспылать трудновато...       - Ага! - торжествующе воскликнул Герман. - Начал понимать, троглодит антинаучный!       - В репу дам, - хмуро проворчал Бродяга. - Не посмотрю, что очкарик.       - Сам дурак, - в лучших традициях обиженного интеллигента ответил ученый, но тут же взял себя в руки: - Короче, если тебя вдруг беспокоит твоя ориентация, то, скорее всего, все с ней в порядке. Просто импринтинг. А это штука крайне сильная, с ней не поспоришь.       - А он... у него тоже этот... импринтинг?       - У Саныча все гораздо сложнее. У него... скажем так, эмпатия чрезмерно развилась. Что такое эмпатия-то, знаешь?       - Догадываюсь. Но при чем здесь это?       - Так он вроде как от тебя эмоции перенимает. Вот у тебя влюбленность, ну, и его, соответственно, цепляет: психика работает, как отражатель. Это его Выбросами так перевинтило, - Герман сказал про Выбросы с такой гордостью, словно лично их вызывал. - Так что у вас кольцо какое-то получается, круг замкнутый. У тебя импринтинг, у него эмпатия нечеловеческая, и в итоге два нормальных мужика...       - Остаются нормальными, - вдруг раздалось со стороны двери. - Бродяга, не слушай ты этого ботаника. Ученые всегда все опошляют.       В дверях стоял Дегтярев. Улыбался несколько смущенно.       - Но ты же... - Бродяга глазам не верил. Он даже не мог вспомнить слова «эвакуация» и «вертолет», только тыкал пальцем в сторону неба.       - Передумал, - майор пожал плечами. - Без меня долетят, не маленькие. Полковник так совсем уже взрослый.       - А как же...       - Служба? Пошла она. Я вертолетчикам так и заявил. Меня за это даже пристрелить пытались, как дезертира с допуском «три ноля» по секретной части.       - Серьезно? - Бродяга до сих пор не мог поверить в реальность происходящего.       - Нет, конечно! - Дегтярев расхохотался, проковылял к нему и брякнулся рядом на писклявые пружины. - Мне бессрочно продлили командировку. Пока с Монолитом не разгребемся окончательно, я официальный и полномочный, так сказать... В общем, типа, здешний шериф. А ты, Герман, сухарь и мудак!       - Чего это? - обиделся тот.       - У тебя гордость за науку, так? - Дегтярев подмигнул Бродяге.       - Смотря, что под этим понимать, - осторожно ответил Герман, чувствуя подвох.       - А был бы спортсмен - гордился бы за спорт, верно?       - Возможно, - насупился ученый.       - А все почему?       - И почему же?       - Эволюционно ты ущербен. В конкурентной борьбе за самок ты, извини уж, никакой. В том смысле, что даже гормональный фон у тебя, скажем так, не бойцовский. Эстрогенчиков многовато. Глянь, какую корму наел, а? Прям по женскому типу.       - А ты на корму все смотришь, гомогей, - буркнул Герман, уязвленный «в самое самолюбие».       - Так вот, - невозмутимо продолжил Дегтярев, - раз уж тебе не светит бить конкурентные морды и стрелять в конкурентные тела по причине близорукости - вон, очки какие толстенные! - стало быть, ринулся ты к самореализации на научном поприще. Типа мозгами выиграешь. А все почему? Потому что в тебе, в твоем биохимически сложном организме заложена такая штука, как инстинкт общественного поведения. И выходит, что причиной всей твоей тяги к познанию является банальная химия, а не высокий полет пытливого человечьего духа. Оспоришь?       - Как тут оспорить, - хмыкнул Герман. - С точки зрения диалектического материализма, когда бытие определяет сознание...       - А не определяет! - Дегтярев в запале хлопнул себя по колену и тут же скривился от боли. На перебинтованном запястье появился влажный алый кругляш. - Есть многое на свете, друг мой Герман, что и не снилось нашим мудрецам. Знаешь, все, что я тебе только что наговорил - бред сивой кобылы.       - Да нет, все правильно, - уныло подтвердил тот.       - Да ни хрена подобного. На самом деле я глубоко уважаю и тебя, и Озерова, и Сахарова, хотя все вы эволюционно бесперспективны. Мне импонирует и ваша тяга к знаниям, и склад ума. С вами не соскучишься... А вся эта тирада была лишь для того, чтобы наглядно, на твоем собственном примере, объяснить тебе, сухарю, что любое шевеление души можно разложить на атомы. И если уж ты раскладываешь на атомы кого-то, будь готов, что разложат и тебя. А посему оставь все эти термины, типа импринтинга или эмпатии, для каких-нибудь симпозиумов, где сидят одни высоколобые тупиковые ветви. Мы - просто люди. Мы живем, чувствуем, любим не потому, что гормоны так расплескались, а потому - и исключительно потому - что мы люди. И мы - не глупее вас, ученых. Просто у нас есть и другие дела...       Тут Дегтярев совершенно неуклюже облапил Бродягу. На какие-то секунды показалось, что та самая эволюция, к которой он апеллировал, вдруг впаяла ему вместо рук моржовые ласты: таким ватным и неуправляемым было это объятие.       Но в этот момент Бродяга понял, почувствовал, осознал всю радость существования на этом свете. Он не нашел слов, да их и не могло быть. Он был благодарен майору за эту отповедь - безмерно, словно тот во второй раз спас ему жизнь. Или в третий? В четвертый? Да кто их считает, эти разы? Дегтярев будто смыл всю грязь, всю мерзотную шелуху, которая угнетала его с того самого... с той самой ночи в научном модуле возле Янова. Он оправдал его - и себя. Очистил.       - Я мог бы придумать что-нибудь оригинальное, - задумчиво произнес Герман, - но все поистине стоящее придумано народом. До меня. Ты прав, Саныч, я во многом сухарь, - он вдруг погрустнел и посмотрел на Бродягу, кажется, с завистью - или только кажется? - Короче, будьте счастливы, олухи.       И вышел, деликатно прикрыв за собой дверь.