h x j

Очередным вечером Ханбину дверь открывает сонный - вечно больной - хён. Он искажает уголки потрескавшихся губ в натянутой улыбке и запускает младшего в квартиру, пропахнувшую въевшимся в неё запахом кофе. Ханбин устал; хочется лечь и забыться, будто вокруг нет ни проблем, ничего вообще. И ему бы по хорошему уже давно свалить к Чживону на хату, где вечерами можно выпить пива, включить телек на полную громкость, если бы только не одно до жути любимое но. Чжинхван задыхается от очередного приступа удушающего кашля, сгинаясь пополам. Глаза безбожно слезятся, а тонкие пальцы обхватывают плечи и скребут короткими ногтями по коже, оставляя кровавые полоски-рельсы. Он тоже, если честно устал. С каждым днём Минихён чувствует, что пропадает. Чувствует, что гниёт изнутри. У него вечно высокая температура, боль в висках и разодранное кашлем горло. Но ему больше больно от рук, успокаивающе поглаживающих спину, и такого уже родного хён-хён-хён. Больно от того, что Чжинхван уже давно спустил все якоря, отпуская надежду, а Ханбин верит, что всё уладится и будет как прежде. Старшему всё это кажется наивным и чертовски глупым. Чжинхван похож на декабрьский первый выпавший снег. Он болезненно бледен, а из под кожи торчат кости. Минихён по сравнению с Ханбином очень хрупок, будто надави чуть сильней - разобьётся на несколько частей. А у младшего большие и тёплые руки - Чжинхван-снег тает в них, постепенно стекаясь в лужицу, куда-то под ноги. Забота, улыбки и прикосновения младшего - тоже по своему убивают. Ханбин слишком живой для старшего. Минихён для него слишком сломан. У Хвана в глазах тонут звёзды. Вечно безысходно-пустой, мёртвый взгляд раз за разом пугает Ханбина. Кажется, что со временем он и сам теряется. Младший выходит на балкон и затягивается сигаретой, пытаясь хоть как-то унять образовавшиеся не радующие мысли. Он выкуривает её до фильтра, (не больно) обжигая пальцы. Табачный дым въедается в кожу, лёгкие, так же, как и старший когда-то въелся в самого Ханбина. Целиком. А ещё старший слишком много плачет. Сжавшись на кровати в комок, он холодными ладошками растирает по щёкам соль, давя всхлипы в скомканном одеяле. Просто он считает, что вслед за растаявшим снегом, хоть и спустя время, но выпадет новый. А потом на трясущиеся плечи аккуратно опускаются тёплые руки. – Уйди. Навсегда, – слова режут израненное горло ещё сильнее, чем кашель. Так и застревая там. Ложась рядом, Ханбин окунает своего хёна в греющие (душу) объятья. Длинные пальцы смыкаются на спине, вырисовывая узоры, скользя по выступающим позвонкам. Старший утыкается лицом куда-то в ключицы и втягивает носом воздух. От Ханбина пахнет сигаретами и подаренным когда-то Чжинхваном одеколоном. От трогательно-хрупкого хёна пахнет лекарствами и кофе. В такие моменты, Ханбину кажется, что всё не зря. Чжинхвану кажется, что их жизнь продолжается.