h x j

Минихён для Ханбина - персональное солнце. Даже если небеса рухнут, Чжинхван будет светить ярким светом в глаза. Он тёплый, в его лучах-руках всегда можно согреться, укутаться и переждать холодную, дождливую осень. Хван согреет, даже когда суровой зимой дует жуткий, пробирающий до костей, ветер. Улыбка хёна для младшего подобна антидепрессантам. Какое бы дерьмо не случилось - хён всегда успокоит и поможет выпускаться, не сломаться. Он медленно подойдёт, рукой зарываясь в каштановые волосы, и улыбнётся широко так, искренне, от чего на душе станет легче, а где-то в душе расцветут подснежники. И хоть эта улыбка предназначена не всегда ему, но младшему (возможно) хватает и этого. Старший необходим рэперу, словно воздух. Без Минихёна жить, конечно, можно, но уже и не хочется вовсе. Чжинхван очень тесно вписался в ханбиновскую жизнь. Быстрыми поцелуями и кофе с молоком по утрам, а позже - горячими ночами, после которых и с соседями, живущими за стенкой, здороваться бывает стыдно. Просто руки у Ханбина загребущие и ловкие, а у хёна слишком громкие стоны. Ханбин готов простить хёну всё: и стащенный свитер (хотя, он очень даже и не против. Особенно, когда из-за глубокого выреза и размера, в два раза больше старшего, ткань скатывается, обнажая выпирающие спицы-ключицы и молочно-белую кожу на плече и шее), кучу своих потерянных носков, и даже голодные взгляды, изредка пускаемые хёном в сторону Чжунхэ. Минихён весь такой уютный, домашний, тёплый. Его хочется целовать и обнимать-обнимать-обнимать. Но ох и ах, сколько бы Чжинхван не пытался себя перебороть, но его тянет не к Ханбину вовсе, а к каменной глыбе Чжунхэ. Но, кажется, пока хён здесь, рядом, Ханбин готов любить и за двоих.