Налево пойдёшь...

Про машину Титов никому не сказал. Отмахивался, врал про аварию и долгосрочный ремонт. Толик не верил, но с расспросами старался не лезть. Выделил от фирмы старый седан и закрыл тему. Клим не жаловался. Безликая «Октавия» цвета «мокрый асфальт» не выделялась на дороге и требовала вдвое меньше бензина, чем «Додж». Вполне хватало, чтобы возить матери продукты с рынка, ездить в офис и добираться до университета три раза в неделю. Клим снова искал спасение в работе. В офисе ещё получалось отвлечься, а дома, наедине с собой, некуда было деться. Оказалось, что всё вокруг напоминает Родиона: и запах кофе по утрам, и слишком большие порции для одного за ужином, и книги на полке, о которых так много говорили. Он был везде. И в голове, и в сердце, и в запахе скошенной травы в парке, и в смехе студентов в аудиториях, и в фотографиях звёздного неба над пасекой, которые умный смартфон отправил в Облако сразу после щелчка камеры, и в натужном скрипе пружин в соседской спальне. Клим реагировал на все светлые макушки в толпе, с бестолковой регулярностью проверял пропущенные звонки и письма на электронной почте. Начал даже заглядывать в почтовый ящик на двери квартиры, сам не зная, что надеялся там найти. К ноябрю понял — если и был крошечный шанс увидеть его снова, уже бы встретились. Окружающие замечали метания Клима. Одни списывали на траур по жене, другие на запавший в душу курортный роман. Толик относился ко второй категории и между делом пытался выбить клин клином, сватая за Титова старшую сестру. Клим терпеливо выслушивал длинный список достоинств Инги, но на свидание не звал. Между собой они давно выяснили отношения: Клим для Инги оказался слишком в возрасте, Инга для него — слишком стерва. Красивая, но злая, она могла сожрать живьем кого угодно. Коллеги в университете её недолюбливали, студенты боялись, поэтому замену в лице Клима обе стороны приняли тепло. Особо пострадавшие от характера Инги уговаривали перейти в университет на полную ставку, но дополнительные группы Клим не брал. Лишь когда Инга подплыла с просьбой принять экзамен у заочников, не смог отказать. Титов не ожидал ничего особенного от очередного экзамена, но последним в аудиторию вошел он. Худой, смуглый, светловолосый, в ужасном зеленом свитере, очень похожий на Родиона. Вытягивая билет, неловко улыбнулся, и эта улыбка резанула Климу ножом по сердцу. Титов забыл о других студентах в аудитории. Всё его внимание занял один, неумело списывающий со шпаргалки и нервно грызущий колпачок ручки. Обкусав его до характерного треска и исписав только треть листа, сел отвечать с виноватым видом. Клим чувствовал ужасную, болючую тоску, пока слушал речь очередного а-мог-бы-быть-Родион. Хотелось прервать его на середине ответа и выставить вон, и в то же время хотелось, чтобы он никогда не закончил. Клим неосознанно помогал парнишке наводящими вопросами, вытягивая на нормальную оценку, и всё это время смотрел на одного человека, а видел другого. Представлял, что мог бы чувствовать, окажись он и правда Родькой. Что, если бы тогда дал ему оправдаться? Что, если у него не было выбора? Всё равно придумал уже сотню причин такого поступка и за каждую простил. И если бы сейчас снова оказался на том повороте, зная все события наперёд, ничего бы не стал менять. За осень Клим перечитал все сказки про указательный камень и понял, что коня теряет только недостойный. Любой сюжет приводил героя, свернувшего налево, ко встрече с волком. Если герой оказывался слаб духом, конь шёл на растерзание, если силён — волк признавал силу наездника и подчинялся его воле. Детский ум воспринимал историю поверхностно, но Клим видел её смысл глубже и не мог не проводить параллели между испытанием в сказке и реальной жизнью. Он осознанно сделал выбор, сворачивая с проложенного пути в неизвестность, и чего-то в его характере не хватило, чтобы Родион отказался выполнять задуманное. Видно, сомнения помешали приручить волчонка, и за это пришлось поплатиться. Но, может быть, они оба заслужили второй шанс? — …всё. Клим Александрович? Титов вынырнул из своих мыслей. Студент протягивал раскрытую зачётку для оценки. Клим положил её перед собой, начал выводить подпись, пропустив строчку для отметки. Понимал, что действует пристрастно, но обижать робкого студента не хотелось. — «Условно хорошо» устроит? — Это как? — не понял Лжеродион. — Это «удовлетворительно» с авансом. В зачётку пойдет четвёрка, но в следующем семестре ты должен списывать лучше. Студент покраснел, Клим улыбнулся. — Чтобы всё было честно, задам дополнительный вопрос. — Я как-то не уверен… И тройки хватит. — Лёгкий, — настаивал Титов. — За любой ответ поставлю четвёрку, идёт? Студент неуверенно кивнул. — Сказки в детстве читал? — Ну читал. — Про богатыря на распутье помнишь? Лжеродион задумался, скосил взгляд влево, пытаясь нащупать подсказку в детских воспоминаниях. — «Направо пойдёшь — женатым будешь, прямо пойдёшь — убитым будешь»?  — Да-да. Что бывает с теми, кто ходит налево? Студент снова покосился на стену. — «Налево пойдёшь — счастье найдёшь». Кажется, так. — Счастье, говоришь… — Титов усмехнулся. Размашисто вписал в пустую строчку «хорошо» и отдал зачётку. — Никому не говори, а то отправлю на пересдачу к Инге Вадимовне. Парнишка торопливо сунул зачётную книжку в рюкзак, будто боялся, что Клим передумает, и убежал, прощаясь на ходу. Клим сдал ведомость методистке, вернул ключ от аудитории на вахту. По дороге домой заехал на заправку и залил полный бак. Поужинал наспех, собирая в большой рюкзак вещи с двухдневным запасом, и к ночи был уже в пути. Дорогу, как ни странно, запомнил хорошо, даже помощь навигатора не пригодилась. По ночному шоссе выжимал из машины максимум, на роковом повороте сбавил скорость и осмотрелся: дорожное ограждение исчезло, указательного знака тоже не было. Клим не знал, что думать. Он больше этим не занимается? Не сезон? Уже поймали новую жертву? Меньше всего ему сейчас хотелось столкнуться с очередным доверчивым страдальцем, но Клим не позволил себе надумывать. Поздно пасовать, когда позади тысяча километров, а до цели всего один. Этот последний километр казался Климу длиннее, чем вся предыдущая дорога. Уже рассвело, шумный лес обступил со всех сторон, а съезда к дому всё не было. В какой-то момент Климу подумал, что уже и не будет, но стены сосен вдруг расступились, пропуская его на пологий съезд из щебня. Клим остановился у новых ворот и вышел из машины. Вокруг дома вырос высокий забор из профнастила, с железной таблички на воротах грозно смотрела чёрно-желтая овчарка. Клим постучал по табличке, покидал щебёнку во двор — тишина. Злая собака если и была, то оказалась либо хитрой, либо ленивой и на провокации не реагировала. Клим понадеялся, что табличка только для острастки, и двинулся вдоль забора, высматривая удобное место для прыжка. Около пустующего загона нашёл берёзовый пень. Забрался на него, положил на острый край профнастила сложенное вдвое пальто и перемахнул через забор на жухлую траву. Собаки во дворе не было. Возле ульев привычно стояла «Весна», на сушилке одиноко болтался джинсовый комбинезон. Клим снял пальто с забора и направился в дом. Родька сидел за кухонным столом, подобрав под себя ноги. Царапал что-то ручкой в тетради, шмыгал носом и тёр его рукавом рубашки, поднырнув рукой под шнур от наушников. Клим узнал в ней свою, и сразу стало тепло и спокойно на душе. Тоска отпустила, захотелось только одного — обнять его покрепче и больше не отпускать. Родион по-прежнему не видел гостя, увлечённый своим занятием. Клим оставил пальто на покосившейся вешалке и вышел в центр комнаты, привлекая внимание. Родька дёрнулся, размазывая чернила по листу, и переменился в лице. Климу даже показалось, что оно выражает только страх, но потом наступило узнавание, и вишнёвый рот преобразился в улыбке. Родька вскочил со стула, отбросил наушники и ринулся к Климу. Титов прижал мальчишку к себе, удивляясь силе, с какой его обнимают в ответ. Даже не раздевая, понял: похудел ужасно. Сердце кольнуло болезненной нежностью. Клим прижался губами к белому шраму на виске, вдохнул знакомый запах — мёд лесной травы и горечь березовых листьев. С сожалением подумал, что в городе он наверняка исчезнет, и вздохнул. Родька хлюпнул носом. — Скажи, что ты мне не снишься. — Я здесь, маленький. — Почему? — Хочу приручить волчонка. Родион сравнение понял не сразу, а когда дошло, крепко зажмурился, сдерживая слёзы. — Даже если он ужасный? — Он не ужасный. Он кем-то обижен и одинок, но я хочу забрать его с собой. Обещаю любить и никогда не обижать. Что скажешь? Клим не ожидал от себя таких нежностей, но понимал, что вот так, заворачивая истину в детский фантик, говорить проще. И воспринимать её проще, хотя Родиона от слёз это всё равно не спасло. Он уткнулся мокрым носом в ворот климовского свитера, и Титов едва разобрал сдавленное: — Я тебя не заслуживаю. — Не надо, я тоже виноват. — Неправда, — снова неразборчиво, обращаясь скорее к свитеру, чем к самому Климу. Титов понял, что мальчишка ничего больше не говорит, чтобы не разрыдаться. Погладил по волосам, утешая. Пшеничные прядки выгорели за лето и сильно отросли, теперь Родион собирал их в небрежный низкий хвостик, и Климу нравилось перебирать пальцами шелковистые кончики. Так и стоял, запустив руку в волосы, пока Родион не перестал беззвучно реветь, и только тогда попросил: — Чаем угостишь? Я всю ночь был за рулём. — Да, да, сейчас. — Родька неловко вывернулся из объятий, поспешил отойти. — Подожди. — Клим поймал за талию, притянул обратно и коротко поцеловал в губы. — Иди. Мальчишка засуетился у плиты, грохоча посудой и роняя всё от волнения. Клим улыбался и испытывал дежавю, наблюдая за хлопочущим вокруг чайника Родионом. Вспоминал свой первый день на пасеке и думал о мудрости сказок, которая лично для него оказалась вовсе не в однобоком представлении о чёрно-белом мире без полутонов, где добро всегда побеждает зло, а в умении делать выбор и нести за него ответственность. Он дважды выбрал поворот налево, и оба раза пророчество сбылось. И пусть любимого коня потерял, зато счастье своё нашел.