Налево пойдёшь...

Родион

— Смотри, что я раздобыл! — хвастает Эд, вытаскивая из салона своего безобразного автобуса два новых дорожных знака. Обычно они выцветшие или помятые, их приходится чинить, подкрашивать и прикручивать к столбу, эти же совсем свежие и даже вполне прилично прикреплены к держателям. Эд очень горд, что ему удалось достать такие хорошие экземпляры, и ждёт восторженной реакции от меня. Ему невдомёк, что это не такая уж большая заслуга. Самая сложная работа достаётся нам с Викой, ведь именно мы торчим по очереди в проклятом доме зимой и летом, выдавая себя за радушных хозяев. Это мы анализируем их и выбираем самый безопасный вариант. И это нам приходится оставаться один на один с людьми, пережившими ограбление, когда все уезжают с их добром в неизвестном направлении. — Поставим у карьера, может быть, удастся привлечь кого-нибудь с той стороны, — рассуждает Эд. — Хорошо бы курортников, а то я на мели уже… — Не поставим, — перебиваю я. — Я больше не хочу в этом участвовать. Эд усмехается, грохнув на землю свои трофеи. — Не поздновато ли опомнился? — Лучше поздно, чем никогда. Он хмурится, поняв, что я настроен серьёзно. Пытается переубедить меня, уверяет, что всё будет нормально. Я не отступаю. — Мы не можем вечно выходить сухими из воды, ты сам это понимаешь. Однажды нас поймают. Мы снова окажемся взаперти на много лет. И учти, режим будет куда хуже интернатского. При упоминании интерната, в котором мы были заточены всё детство, Эд недовольно кривится. Это больная мозоль у каждого из нас, и я поступаю нечестно, наступив на неё товарищу по несчастью. — В последний раз, ладно? — поколебавшись, предлагает он. — Не ради меня, ради Вики и Тёмы. У них старик при смерти, без денег загнётся до конца лета. Эд тоже знает, куда бить. Надавить мне на жалость к своим — лучшее средство. Вика и Тёма единственные, кто поддерживает связь с родителями. Они давно простили предкам, что те сдали их в дебильник строгого режима с громким названием лучшего в области интерната для трудных детей. Лучшим лицей не был. Не тянул даже на хороший. Зато трудными в нём становились все, включая тех, кто попадал туда нормальным, но не нужным родителям. Такие, как я, например. Я с самого начала был позором семьи, потому что меня заделали случайно. Папаша, окружной судья, не смог удержать свой член в узде, когда увидел красивую жену подсудимого. Несчастному финансисту досталась свобода, а маме — я. Порванный кондом, с кем не бывает? Чтобы избежать скандала, меня с пелёнок запихнули в частный интернат и продержали там до совершеннолетия, а потом отписали этот дом. Такая вот компенсация вместо родительской любви. Папашу мы обчистили первым. Знали, что он не сможет поднять шумиху, иначе всплывёт неприятная история моего происхождения, и воспользовались этим. Я был очень убедителен в роли жертвы, Эд не хуже сыграл закоренелого преступника. Даже перегнул немного — на память от того дня мне остался шрам на подбородке. Зато Его Честь струхнул настолько, что готов был отдать даже свои панталоны, и в гости больше ни разу не заехал. Первое время было страшно. Но никто нас не искал, и тогда мы поняли, что можно повторить этот трюк с другими. Нам и в голову не приходило, что посторонние не должны расплачиваться за грехи наших родителей. Мы злились на них, на учителей, распускавших руки, на жестоких старшеклассников и даже не заметили, как сами превратились в уродов, плюющих на чувства других. И я виноват больше всех, ведь это мой дом и моя идея. Про фальшивые указатели я прочитал в детективном романе ещё в интернате. Таким способом пользовались аферисты, чтобы заманить инкассаторскую машину на место облавы. Он казался простым до смешного, но, может быть, именно поэтому сработал, и я тоже решил попробовать. Ребята неожиданно поддержали затею. Руслану настолько понравилось, что он позаимствовал у книжного персонажа имя и навсегда стал Эдом. Костик последовал его примеру, урезав чужую фамилию Китсон до короткого и звучного Кит. Остальные меняли имя только для дела. Мы воспринимали это как азартную игру с долей риска. Придумали правила, распределили роли, заготовили пути к отступлению. С каждым разом игра всё усложнялась, куш становился больше, адреналиновые всплески стали необходимы, как наркотик. Как любой наркоман, я думал, что контролирую ситуацию, что смогу остановить это в нужный момент. И, как любой наркоман, я просчитался. Мне не выбраться из этого просто так. Придётся чем-то жертвовать: остатками совести, свободой или друзьями — не знаю. Больно будет в любом случае. — Я поеду, надо собрать ребят, — говорит Эд, так и не получив моего согласия. — Позвони, когда будет улов. Я нехотя киваю. Уходя, Эд треплет меня по волосам. — Не раскисай, это в последний раз. Вечером я еду на карьер. Дождавшись темноты, вкапываю знак объезда в землю, засыпанную слоем известняка, будто снегом. Второй указатель ставлю в нескольких километрах от дома, рядом с тупиком. Это не лучшее место — здесь редко кто-то проезжает — именно поэтому я выбираю его. Раз выйти из игры нельзя, я стараюсь обойти правила. Я едва успеваю закончить и примотать лопату к раме велосипеда, как начинается адский ливень. Ехать в такую погоду тяжело и опасно. Если меня не шарахнет молнией, рискую сломать себе что-нибудь, навернувшись с велика у первой же коряги. Чтобы не мокнуть и не мёрзнуть на ветру, я решаю спрятаться между деревьев. У обочины обнаруживаются несколько поваленных сосен, образовавших дырявый шалаш. Наскоро накидав сверху широких разлапистых веток, сажусь на сухую хвою и жду, когда утихнет гроза. Машина на повороте появляется почти сразу. Большая и жуткая, она ползёт вперёд с урчащим звуком и хлюпаньем. Поравнявшись с моим укрытием, застревает и глохнет. На секунду становится тихо, а потом меня ослепляет вспышкой света. Прикрыв глаза рукой, всматриваюсь в очертания машины перед собой. Я не вижу водителя, только чёрный провал за лобовым стеклом, поэтому мне немного страшно подойти, когда он подзывает фарами. Но шалаш начинает мокнуть, а в салоне должно быть тепло и безопасно. Я решаю рискнуть. За рулём оказывается приятный мужчина. Его имя довершает образ, делает картинку передо мной полноценной. Оно звучное, основательное, если так говорят об именах, и очень ему подходит. Мне нравится, что Клим остаётся спокойным в неприятной ситуации. Некстати думается, что и при других обстоятельствах он не начнёт истерить, как это происходит обычно. Благодаря этому спокойствию и его чётким инструкциям мы выбираемся довольно быстро. Клим возвращается в машину немного повеселевшим. Потыкав магнитолу, понимает, что на всех частотах сейчас только помехи, и начинает разговор. Я теряюсь, когда он задаёт опасный вопрос. Не признаваться же, что устанавливал фальшивый указатель, из-за которого он оказался на этой дороге, а какого-нибудь убедительного предлога на такой случай у меня не припасено. Я впервые сталкиваюсь с жертвой вот так, прямо у захлопнувшейся ловушки, и это нервно и неприятно. Оставшуюся часть пути сижу как на иголках, жду нового вопроса с подвохом, но Клим больше ничего не спрашивает. Его устраивает моя ложь. Кажется, он вообще говорит со мной просто из вежливости, на самом деле его интересует только выезд на шоссе. Он куда-то стремится, но мне не важно знать куда. Моя задача — удержать его здесь любой ценой. Он выглядит стоящей добычей, и он последний из всех. Чем быстрее всё закончится, тем быстрее я стану свободен. Когда мы подъезжаем к пасеке, ливень ещё хлещет стеной. Я предлагаю Климу переночевать и отвожу его в лучшую комнату. Надеюсь, к утру он захочет остаться.

***

Мой день начинается рано. Пока Клим ещё спит, я возвращаюсь в лес за своим великом и вещами. Меняю указатели на повороте — игра началась, теперь эта дорога закрыта для других. Закончив с делами, привожу себя в порядок. Я должен выглядеть так, как научила Вика, — не вызывающе, но привлекательно. В её случае это всегда гарантирует успех, в моём всё зависит от аппетитов постояльца. Иногда попадаются убеждённые натуралы, которых никакие уловки не берут, иногда я нарываюсь на гомофобов и выбываю из игры на несколько недель, залечивая синяки. Но чаще всего встречаются любопытные. Им хочется новых ощущений, и я их даю, умолчав о цене. Клима сложно раскусить. В его взгляде есть что-то похожее на интерес, пока он изучает меня утром, но выводы делать рано. Он само спокойствие, и я с трудом представляю, как этот человек бросается на кого-то с кулаками или с поцелуями. Хочется верить, что мне предназначено второе, потому что Клим решает остаться. Выбирая комнату, он интересуется кладовкой. Между делом, но я снова начинаю нервничать. В этой каморке вся моя прошлая жизнь и свидетельства наших грехов. Я много раз просил, но Эд так и не увез оттуда вещи, а за пять лет нашего нечестного промысла их накопилось достаточно, чтобы всё понять. Не хочу думать, что тогда будет. Я должен в последний раз отыграть свою роль и забыть всё, как плохой трип. С таким настроем мне удаётся продержаться только первый день. Постоянно разговаривая с Климом, я понимаю, что он не стремится попасть в конкретное место, он пытается убежать. От дома, где что-то ранило его, от боли и от себя. Он подавлен и одинок. Внутри сильной физической оболочки он старается скрыть разбитую душу. Я знаю, каково это — собирать её по кусочкам в отдалённое подобие целого и резаться об острые края. Вижу, как ему дерьмово, и проникаюсь состраданием, не успев понять, что нарушил первое правило — всегда выбирать женатых мужчин. Развлекаться с примерным семьянином весело и безопасно. Я испытываю извращенное удовольствие, наблюдая за грехопадением очередного любящего мужа и отца. Заставляя его предавать бутафорские идеалы, знаю — он не расскажет дома, что его ограбили, пока он трахал парня. Придумает убедительную историю, будет изворачиваться, но правду не раскроет. Нам это на руку. С Климом я просчитался. Он оказался вдовцом, схоронившим жену совсем недавно. Это автоматически делало его неподходящим для наших планов. Я должен был избавиться от него поскорее и снова расставить сети, но почему-то не смог. Ему как будто становилось легче с каждым днём здесь, со мной, и я смалодушничал. Почувствовал себя нужным, размяк и нарушил второе правило — никогда не влюбляться. Я понимал, что такое может произойти. В конце концов, мы выбирали в качестве жертвы хоть сколько-нибудь привлекательных для себя людей. С некоторыми из них было легко, с некоторыми даже интересно, но я никогда прежде не привязывался. Уже наслушался от Вики, как это больно — полюбить человека, а потом предать его. И как страшно понимать, что твой голос ничего не решает. Вика умоляла нас отступиться, но мы не слушали, хотя с того женатика даже поиметь толком нечего было, и нет ни одной причины, чтобы ребята теперь пощадили меня. Я не хочу оказаться на месте Вики, поэтому не говорю им про Клима. Эд придёт в бешенство, если узнает, но я не позволю ему отобрать у меня счастье быть для кого-то самым важным на свете. Пусть это ненадолго, пусть Клим не понимает, что я чувствую к нему, пусть даже я нужен лишь для моральной реабилитации, но я нужен. Я впервые не одинок в этом чёртовом доме, и мне это нравится. Мне приятно будить его по утрам, разговаривать с ним, смеяться и дурачиться, видеть два набора столовых приборов на столе и две зубные щетки в стакане. У меня перехватывает дыхание от его задумчивого взгляда и сердце бьётся в горле от случайных прикосновений. Не знаю, что со всем этим делать. Я к такому просто не привык. Раньше было наоборот — я симулировал чувства, которых нет, а теперь прячу те, что есть. Это оказалось тяжело. Видеть его каждый день, заботиться о нём, получая заботу в ответ, но не рассчитывая на большее, с ужасом ждать, что он вот-вот уедет. В романтических книжках про такое говорят — сладостная мука. И я почти смирился с тем, что мне ничего не светит, но Клим даёт мне надежду. Это происходит неожиданно, спустя неделю после его приезда. Я уговариваю его пойти в парилку, пообещав полную нирвану после процедуры. На деле же надеюсь облапать взглядом обнаженное тело. Увидеть больше, чем на реке, и получить возможность прикасаться к нему безнаказанно. В бане настоящая жаровня. Я едва выдерживаю полчаса, раскалённый во всех смыслах, и пытаюсь удрать. Поворачиваюсь к Климу спиной, чтобы взять полотенце с крючка, и чувствую внезапное прикосновение к пояснице. Короткое, почти неуловимое — он всего лишь проводит рукой по коже, снимая прилипший березовый листик. Я оборачиваюсь. Клим сминает лист в руке, бросает в щель водостока под ногами и пугающе серьёзно говорит: — Знаешь, ты беспечен. В глуши, с незнакомцем, а сам даже отпор мне дать не сможешь. Меня окатывает жаркой волной. Я не уверен, что он сам понимает, как это звучит, но встречаю его взгляд — обезоруживающий, берущий — и чувствую слабость в ногах. Он действительно подумал обо мне так. Это смущает. И радует. И обнадёживает. И ещё чёрт знает сколько эмоций внутри меня сталкиваются и закручиваются в звенящую нервно струну. Хорошо, что в парилке пекло. Клим не замечает, как я краснею до корней волос и немею от стыда. Мне не отвернуться и не встать с ним лицом к лицу, чтобы он понял: я не оттолкну. Если он захочет, я даже сопротивляться не буду. Но я не могу сказать об этом. Так и стою вполоборота под обжигающим взглядом, а он все смотрит и смотрит, пока у меня сердце пухнет в груди в предынфарктном состоянии и гонит кровь, куда не следует. Мы оба застыли перед чертой, которую кто-то обозначил за нас, и не решаемся её перешагнуть. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Клим отмирает и отводит взгляд, будто ничего не было. Проходя мимо, вскользь гладит по волосам, как маленького. — Извини, не хотел тебя напугать. Я жадно облизываю взглядом его мокрую спину и сползаю на скамейку. Трясусь, глотаю ртом сухой пар, который здесь вместо воздуха. Не могу пойти за ним. С любым другим я бы уже воспринял это откровение как сигнал к действию и начал флиртовать, чтобы затащить в постель поскорее, но с ним — не могу. С ним я хочу остаться настоящим. А настоящему мне страшно. Я как больной перед неизлечимым диагнозом «клиническая влюбленность». Получил его и не знаю, что дальше делать. Я боюсь, что неправильно понял его слова. Боюсь быть отвергнутым. Боюсь обнаружить режущие осколки в груди, когда он уедет. Ночью я не могу заснуть. Клим тоже не спит, ворочается на кровати, ходит по комнате. Я слушаю его беспокойство и думаю: а что, если страшно не только мне? Что, если наши желания совпадают и мы сейчас просто теряем время? К утру принимаю решение: если один из нас должен стать смелее, это буду я. Всю следующую неделю я занят созданием романтического настроения: зову Клима смотреть на звёзды с крыши или сидеть ночью у костра, устраиваю пикники на реке, наглым образом нарушаю его личные границы. Пытаюсь спровоцировать его в машине, уже целое пособие по флирту с автоинструктором могу написать, чуть ли не на руки ему лезу, но Клим не поддаётся. Я решаю прибегнуть к последнему способу — показать ему восход со старого водохранилища. В этом месте никто не бывает, но оно просто кричит о том, что создано для романтики. Там я расскажу ему о своих чувствах и, если он не ответит, сдамся. Попрошу уехать, верну знаки на место, отыграю последний раунд. Как-нибудь переживу это лето. В день икс чувствую себя влюбленной восьмиклассницей на первом свидании. Хочу, чтобы всё прошло гладко, но до вышки мы не доезжаем. Меня это отчего-то тревожит. Это как плохой знак, хотя я не представляю, что может пойти не так, пока мы лежим вместе на траве и он целует меня взглядом. Пытаюсь смотреть на него так же, но если Клим и понимает, то виду не подаёт. У меня сердце трепыхается где-то в желудке, пока он гладит меня по волосам. Так хочется сказать: не бойся, я не против. Но я не хочу его спугнуть. Если ему надо больше времени, я готов подождать. Затягивать романы не в наших привычках, но я уже забил на все ограничения и нарушил правило номер три — не называть свой настоящий возраст. Для жертвы нам всегда меньше восемнадцати. Мы с Викой говорим об этом после ограбления, рыдая и извиняясь, и в этот момент обнажается их истинная сущность. Все, как один, беснуются и поливают нас отборной руганью, понимая, что свидетелей грабежа нет. Даже если машину удастся найти, в суд малолетнего секс-партнера не поведёшь, и они ненавидят нас за это, вменяя нам возраст в вину, будто в этом главная проблема. Упоминание родителя-судьи добивает их окончательно. Можно праздновать победу. Клима я давно вычеркнул из списка потерпевших. Нет больше коллективных правил и интересов, есть только мои. Он должен знать, что я не любопытный подросток, за которого придётся нести ответственность. Я осознаю, чего хочу, и говорю об этом напрямую. Клима моя откровенность дезориентирует. Он буквально сбегает, отослав меня к реке одного. И я иду, не подозревая, что на берегу меня ждёт неприятный сюрприз. Эд сидит неподалёку от нашего пляжа, за глиняным холмом, и пытается достать птенцов из ласточкиного гнезда. Глупышка сделала его слишком низко, приговорив всё семейство к разорению. — Видел вас в лесу сегодня. Милуетесь как новобрачные, смотреть противно, — вместо приветствия говорит Эд. Он злится, что я умолчал о Климе, пытается вызвать у меня чувство вины, давит. Мы долго спорим, пока он не выходит из себя: — Да что ты его защищаешь?! Он натрахается и уедет к жене, а про тебя даже не вспомнит. За что ты цепляешься?! — Он не женат. — О, и поэтому ты не развлечение на две недели? — Поэтому он нам не подходит. — Нам? — Эд закрывает ладонью лазейку в развороченное гнездо и нависает надо мной. Слышу жалобный писк птенцов, которых он сделал лёгкой добычей для хищных птиц, и понимаю их страх. Стены моего безопасного мира тоже разрушены, и сейчас мне перекрывают кислород.— Нет больше «нас». Теперь каждый сам за себя, а мне подходит его машина. — С чего ты взял, что сможешь её забрать? — Он сам предложит. Я знаю, что так и будет. На них даже давить не приходится, так они напуганы компанией ряженых уголовников, размахивающих пистолетом. Они всё отдают и никогда не возвращаются. Наверно, объявляют машину в угон или покупают новую, но ещё никто не приезжал обратно. Наши пути к отступлению даже не пригодились ни разу. — Ты сам это начал, — Эд улыбается, убирая ладонь с гнезда, и на птенцов льётся губительный яркий свет. — А теперь иди домой и побудь хорошим мальчиком ещё немного. Мы вернёмся завтра, не вздумай его отпустить. — А иначе что? — Иначе сыграем в другую игру. Мы её только придумали, не уверен, что обойдётся без жертв… — Пытаешься меня запугать? — Хочу, чтобы ты понял: он не покинет это место на своей машине. Или ты доиграешь на нашей стороне и никто не пострадает, или он вообще не сможет отсюда уйти. Кстати, спасибо, что увёл его достаточно далеко. Я подумал, что бензин вам больше не пригодится, а мне как раз нужно заправиться. Ты уж постарайся, чтобы он не заметил пустой бак. Меня охватывает паника. Возвращаюсь домой на ватных ногах. В голове — туман. Я не знаю, как рассказать Климу правду, чтобы он не возненавидел меня. Не хочу подвергать его риску и потерять тоже не хочу. Я разрываюсь между своими желаниями и обязанностями и совершаю непоправимую ошибку — держу его. Из чистого эгоизма прошу остаться, убеждая себя, что смогу его защитить, и Клим остается. Снова. Ночью я прихожу к нему в комнату. Клим садится на постели, обнимает меня, и всё остальное перестаёт иметь значение. Мира за пределами его рук не существует. Нет больше страха, угрызений совести, нет сомнений. Только его голос, крышесносные поцелуи и мой первый настоящий оргазм с мужчиной, которого я захотел сам.

***

Эд выполняет обещание. Уже на следующий день пригоняет автобус и ребят. Он тоже нарушает правила. Обычно ребята стараются не светиться, не показывать номерные знаки и лица, хотя не скрывают своего присутствия, а в этот раз они приходят половиной состава, просто чтобы подразнить меня. — Как тебя зовут? — спрашивает Эд, зная, что я никогда не называю жертвам настоящего имени. Климу я не соврал, но Эду не могу сказать об этом. Он со времен лицея относится ко мне как помешанный собственник, хотя я год за годом отказываюсь становиться его парнем. Если Эд поймёт, что я по-настоящему влюбился, нам с Климом конец. Нас обоих покалечат из ревности или того хуже — убьют. Мне страшно, так страшно… Я боюсь звонить в полицию, потому что тогда всплывут наши прошлые дела, а за решётку мне совсем не хочется. Друзей у меня больше нет. Я даже у посторонних не могу попросить помощи — на многие километры вокруг только магазин и заправка с одинокими задолбанными сотрудниками. Я в ловушке, которую поставил сам, и из неё нет безопасного выхода.

***

Три дня сливаются в бесконечный стресс. Я держусь на плаву только благодаря Климу. Он ни о чём не подозревает, продолжая лелеять меня и одаривать нежностью. Каждый его поцелуй, каждое ласковое слово для меня как бриллиантовая булавка в сердце — бесценно, но больно до слёз. Я стараюсь спрятать их днём, но по ночам кошмары берут верх. В них я нем, обездвижен и вынужден смотреть, как Клима забивают до смерти или как он делает то же самое со мной. После очередного кошмара я просыпаюсь в объятиях Клима. Он возбуждён и уже давно. Я слышу это в частом ритме сердца, чувствую в ласковом касании пальцев, от которых по спине бегут оргазмические мурашки, в пульсации члена, упирающегося мне в живот через повлажневшую ткань. Прижимаюсь к нему всем телом, целую в шею. Под языком дёргается крупный кадык — не ожидал. Думал, я ещё сплю, и потому не тревожил. Заботливый. Хороший мой. Хватит сдерживаться, теперь всё можно. Пожалуйста, решайся. Я молю об этом молча: руками, губами, взглядом. Раскрываюсь для него, целую, уговариваю, готовый как угодно подставиться, только бы ощутить его в себе. Узнать, каково это — полностью отдаться любимому человеку, пока он ещё испытывает к тебе то же самое. Клим не ведётся. Ласкает меня непривычным способом, и я могу только фантазировать, зажимая между ног твёрдый член. Это дразнит и заводит ещё больше. Я захлёбываюсь слюной, вылизывая свои пальцы, пока потяжелевшие яички таранит влажная головка и пальцы Клима в смазке продолжают движение там, где членом уже не достать. Мне хорошо, но мало, и хочется рыдать в голос. Их было так много, душных, нежеланных, тех, что брали меня без церемоний, и только он не спешит. Я думал, всегда буду ненавидеть сопение у себя за спиной, мокрую возню между ног. И вдруг — Клим. Он не пыхтит, уткнувшись мне в загривок. Нашёптывает на ухо, какой я нужный, хороший и ласковый, как сильно ему хочется, но без боли для меня, поэтому — не сейчас. Только поэтому. Собственный оргазм Клим игнорирует, не желая бросать меня на полпути. Его семя течёт по моим бёдрам, растирается пальцами по промежности, заменяя смазку, и это, кажется, самое эротичное, что со мной делали в постели. Я пробую его на вкус, вдыхаю запах и с ума схожу от нахлынувших ощущений. Со стоном ныряю в океан удовольствия, позволив мягким волнам сомкнуться над головой, а в себя прихожу уже у Клима на руках. Он гладит меня, целует, убаюкивает, как расшалившегося перед сном мальчишку. Я растекаюсь от удовольствия. Хочу навсегда остаться вот так, хочу, чтобы он забрал меня с собой. Очень хочу. Но не могу попросить — язык будто к нёбу присох. Я лжец и предатель, и я его не заслуживаю. Когда Клим засыпает, я ухожу вниз. Закрываюсь в спальне и трясущимися пальцами набираю номер Эда. Едва услышав его недовольный голос в трубке, решительно выпаливаю: — Не приходи. Если сунешься, я всех нас сдам. Слышишь? Я пойду в полицию, пойду к отцу, я всем расскажу, что мы сделали. В трубке долго висит тяжёлая пауза. — Хорошо ебёт? — Не твое дело. Это мой дом, ясно? Я запрещаю вам приходить, передай это всем. — Конечно, — неожиданно быстро соглашается Эд. — Я обязательно донесу до всех твоё решение. Я выдыхаю — неужели обошлось?

***

Полночи я лежу рядом с Климом, смотрю на него в серебристом свете месяца. Такой взрослый, такой красивый. И мой. Сегодня я заставлю его уехать, но это не значит, что отпущу насовсем. Нам просто нужно безопасное место для встреч. В благородство Эда я не верю и ещё до рассвета ухожу на заправку за канистрой бензина. Клим не пользовался машиной уже несколько дней, поэтому не заметил, что ребята опустошили бак, и я надеюсь исправить всё, пока он ещё спит. До ближайшей заправочной станции этого хватит, а дальше сам разберётся. На заправке меня не обслуживают. Выслушав заказ, парень за кассой поднимает козырёк кепки, и внутри у меня всё холодеет. — Бензин закончился, но я могу поссать в канистру, — говорит Чех. — Товар дефицитный. Косарь за литр. Возьмёшь? Я срываюсь с места и бегу от заправки прочь, пока ноги не начинают ныть от усталости. Голос Чеха звенит в ушах, раздваиваясь, как изображение при головокружении. Первый, скрипучий, я слышал только что, а второй, ещё мальчишеский, отзывается на него эхом. Совсем как эхо в душевой лицея, где Чеховской взял меня насильно, подпоив на Новый год. Не знаю, как Эд это провернул и почему выбрал именно Чеха, но встреча с кошмаром из прошлого добивает меня окончательно. Мне становится ясно, что Эд не воспринял всерьёз мои угрозы. Он из принципа пойдёт до конца. Даже понимая, что дом принадлежит мне, даже зная, что наши пути навсегда разойдутся после этого, он не отступит. И я уже ничего не могу сделать. Новая игра началась, а мне забыли раздать правила. Остаётся только сунуться на поле со старыми и молиться на удачу, что я и делаю, показушно затарившись продуктами на неделю вперёд, чтобы ни Клим, ни ребята, наблюдающие за каждым моим шагом, не заподозрили ничего раньше времени. Всю обратную дорогу я обмозговываю план. Задумавшись, не сразу замечаю караулящего меня Эда. Он ведёт себя отвратительно: дразнит, унижает, отпускает двусмысленные фразочки, будто хочет, чтобы Клим обо всём догадался, хотя это риск для всех нас. Меня снова накрывает паника. Бегу в дом, налетев во дворе на Клима, но внутри становится только хуже. Наверное, так себя чувствует ещё живая рыба на разделочной доске. Страшно. Стены давят, перед глазами всё плывёт, пакет с продуктами вываливается из рук. Не могу собраться. Не могу понять, что делать. Ничего не могу, только дрожать, сгорбившись над столом в ожидании, когда шеи коснётся холодное лезвие. Клим подходит и обнимает сзади, руки смыкаются на груди тёплым кольцом. Становится легче. На минуту я чувствую себя в безопасности. Мне даже начинает казаться, что я могу рассказать ему правду и всё как-нибудь обойдётся, но это иллюзия. Нас всего двое, а сколько их теперь — я не знаю. Мы в любом случае в меньшинстве и каждую секунду — как на ладони. Клим понимает это тоже и предлагает самый разумный выход для человека, не знающего всей ситуации, — уехать. Он обещает мне море, завтраки, машину, но это такая ерунда, потому что за всем этим отчётливо слышится надежда на продолжение. И я молчу из страха её потерять. Кладу голову на твёрдое плечо, тянусь за поцелуем, напрашиваясь на ласку. Делаю то, что давно хотел, а потом пишу Эду сообщение: «Сейчас». Эд всё понимает правильно. Они приходят быстро и тихо, умудрившись застать врасплох даже меня. Мне впервые не приходится изображать испуг — он настоящий. Как и боль. Её много, она заполняет всё тело, ноющая и невыносимая, из состояния превращаясь в суть. Мне трудно дышать и говорить, я успеваю выдавить из себя только: «Не трогай его, пожалуйста» — и проваливаюсь в агонию. Звон в черепе заглушает для меня все звуки, кровь из раны заливает глаза. Во рту и в носу тоже кровь, и от этого у воздуха мерзкий стальной вкус. Я с трудом пропихиваю его в лёгкие, пытаюсь перевернуться, но сверху прессует что-то тяжелое и жёсткое. В глазах опять темно. Я цепляюсь за голос Клима, чтобы не терять сознание, но всё происходящее ускользает от меня. А потом всё вдруг заканчивается. Мы остаёмся одни, и Клим суетится надо мной, не понимая, за что я извиняюсь. Утешает, заставляет пить воду и таблетки, чтобы унять боль, и я послушно пью, решив, что всё страшное уже позади. Я думал, что принимаю правильное решение, заскочив в уходящий поезд в последнюю секунду. Думал, что через время смогу рассказать Климу правду и он простит. Продам дом, отработаю машину, верну ему всё до копейки, и мы забудем этот день, как ужасный сон. Мне и в голову не приходило, что он напичкает меня снотворным и доберётся до кладовки. С другим я бы так не просчитался. Никогда не брал ничего из чужих рук, а Климу доверился. И всё рухнуло в тот миг, когда он открыл дверь в кладовку. Я нахожу его там, бледного и растерянного. Он даже не кричит на меня от шока, хотя лучше бы избил до полусмерти, но только не смотрел таким взглядом. В нём и боль, и обида, и разочарование, и немой вопрос: за что? Мне горько. Так горько, что даже плакать сил нет. Я только брожу за ним тенью по дому, повторяя про себя всё, что не могу произнести вслух. А так много надо сказать. Я хочу, чтобы он знал, что я не буду убегать. Дождусь здесь, если он захочет заявить на нас, пойду в суд, расскажу всю правду. Но Климу этого не нужно. Он снова стал таким, каким был в первые дни, и нет у меня слов, чтобы это исправить. Я молча смотрю, как он собирается, и сердце разрывается от тоски. Сделать бы что-то, чтобы задержать его. Ну хоть что-нибудь? Я выбираю самый глупый повод. Ты обещал — говорю я, и мы оба знаем, что это значит. Выглядит так, будто я предлагаю себя, но на самом деле я прошу. И я просто не вынесу, если он не обернётся, если я стал ему настолько омерзителен. Клим колеблется несколько секунд, бросает сумку посреди двора и решительным шагом возвращается ко мне. В гневе он именно такой, каким я представлял. Никаких церемоний, никаких прелюдий и минимум времени на подготовку. Он не пытается сделать больно, но берёт меня довольно жестко, так, будто бы я только ему всю жизнь и предназначался. Я согласен. Больше никогда никого к себе не подпущу. Делай, что хочешь. Бери, как хочешь. Вытряси из меня правду, накричи, ударь, только не уходи молча. Только не уходи. Но он уходит. Через неделю приезжает Эд. Вымотанный, пьяный, долго стоит передо мной на коленях, вымаливает прощение, пытается поцеловать. Я говорю, что прощу, если он скажет, куда дел документы на машину — в них я мог бы посмотреть адрес Клима. Плана действий у меня не было, но я хотел знать что-то кроме имени, получить хоть какую-нибудь зацепку. Оказалось, мы совсем не говорили о простых вещах, которые выспрашивают друг у друга новые знакомые. Я даже номер региона не запомнил, хотя машину видел каждый день. Эд ничего мне не говорит. Опасается, что через меня Клим доберётся до остальных и нам всем придётся нести ответственность за свои грехи. Я понимаю его, но всё равно злюсь и гоню прочь. Эд уходит, оставив ненужные извинения и мою часть денег с учётом нанесённого дому ущерба. Я снимаю с его руки часы Клима. Мне они велики, приходится носить высоко, но я не могу с ними расстаться даже ночью. Лежу на кровати сутками и кручу стрелки назад, мечтая все исправить. Но это всего лишь часы, а не волшебный маховик времени. Сколько бы я ни крутил шестерёнки, реальность не изменится. Я всех потерял. Я теперь один, и всё, что у меня есть, — тоска.