Я объявляю вам войну

- Я сяду впереди! - Оля выскочила из подъезда, чуть не сбив меня. - Оля, стой! - я оставила корзину с провизией перед дверью и кинулась за сестрой. Она подбежала к машине. Я схватила ее за плечи и развернула к себе. - Оля, впереди сяду я, - быстро зашептала я. - Почему?! - топнула ногой девочка. - Потому что я так сказала, - отрезала я и открыла дверцу автомобиля. Устроившись на переднем сидении рядом с папой, я надела наушники. Оля что-то недовольно проворчала, но на нее уже никто не обращал внимания. Мать пыталась заставить меня уступить сестре, но я настояла на своем. Она, поняв, что спорить со мной бесполезно, махнула рукой и села рядом с сестрой. …Мы ехали долго. Все это время сестра развлекалась, как могла: то пела, хочу заметить, ужасно, то совершала непонятные телодвижения, похожие на танец, то пыталась отобрать у меня телефон и наушники. С трудом ее заставили пристегнуть ремень безопасности. Я только улыбалась, наблюдая за сестрой. Потом отвернулась к окну и отдалась своим мыслям. Я думала о многом, но всё же из головы не выходила Наталья Александровна. Меня поражала её жизнерадостность, улыбка на губах и бесконечная доброта к нам всем. Я готова была взять свои слова обратно, но хотелось еще понаблюдать за нашей новой классной. Так и решила: приду завтра, сорву ей урок и посмотрю, что она сделает. В числе мыслей о Наталье Александровне были: желание вернуться домой, посидеть в Интернете, дать по шее Оле, которая о чем-то трепалась с матерью на заднем сидении и, наконец, приехать в лес. Кажется, я задремала, потому что песни снова повторялись. Снова смотрела в окно. Мимо пробегали деревья, одинокие дома. Я смотрела на яркое небо, по которому плавали обрывки облаков. Мечтательно закрыла глаза и чему-то улыбнулась. …Меня привел в чувство резкий толчок. Машину занесло в сторону, и я еле успела схватиться за ручку двери. Оля завизжала. Отец выругался. Мать зашептала молитвы. Мы почему-то выехали на встречную. Навстречу неслись две машины на огромной скорости. Раздался сигнал. Водитель одной из них не справился с управлением, и они столкнулись. Вся эта масса врезалась в нашу машину. Оля закричала сильнее. Я побледнела. От страха я не могла кричать. Ощутила резкий толчок в спину и острую боль, от которой застонала. Машина была здорово помята. Я с трудом коснулась плеча отца. - Папа... Он молчал. Я не соображала, что происходит. Голова кружилась, на губах был привкус крови. - Диана, ты в порядке?! - услышала я голос матери, полный отчаяния. - Да… Только голова кружится, и спина болит. - Что?! Где болит? - интересно, как у мамы хватало сил говорить? - Поясница… Очень больно. Не могу пошевелить ногами, - прошептала я. Перед глазами все поплыло. Я провалилась в сон. Смутно помню, как меня достали из машины, положили на носилки и куда-то понесли. Задавали вопросы, на которые у меня не было сил и желания отвечать. С трудом вспоминаю полицейских, врачей, взгляды пассажиров двух других автомобилей, которые чудом остались живы. Я поняла, что нас везут в больницу. В мою руку воткнули шприц. Я провалилась в тяжелый сон. ...Я очнулась в белой палате. Лежала на жесткой койке. Назвать это кроватью не поворачивался язык. Шторы были опущены, поэтому палату заполняла приятная тень. Перед глазами еще все плыло. Я чувствовала, что в моей руке что-то есть. С трудом повернула голову. Чувство меня не обмануло. Это была игла капельницы. Я полежала еще немного и снова заснула. Проснулась от того, что в палату кто-то вошел. Человек старался двигаться бесшумно, но все-таки хлопнул дверью. Я открыла глаза и попыталась опереться на руку. - Из-звинит-те, - пробормотал он. - Я... В-вас разбудил? - он говорил неуверенно, то и дело заикаясь и волнуясь. - М-меня з-зовут Андрей. Я н-новичок. Лежите-лежите! - крикнул он, глядя на мои попытки сесть. - Вам нельзя вставать. Я оглядела Андрея. Высокий и худой. Носит очки. На вид лет двадцать пять. Страшно смущается. Видимо, с пациенткой разговаривает впервые. - Зачем же так официально? - спросила я. - Можно мне говорить "ты". Мне ведь всего семнадцать. - Х-хорошо. Только В-вам, то есть, тебе, нельзя вставать. - Да. Я поняла. А что со мной такое? - Перелом позвоночника, - Андрей заговорил со знанием дела. - И сотрясение мозга средней степени тяжести. - Хорошо. А почему я не чувствую своих ног? - Были защемлены нервные окончания. И… - Что "и"? - нетерпеливо спросила я. - И ты больше не сможешь ходить, - выпалил он, взглянув на меня. Я молчала. Думала над сказанным. Его слова еще не дошли до меня. Но внезапно я поняла весь ужасный смысл этих слов: "Ты больше не сможешь ходить". Эта новость поразила меня, словно разряд тока. Это не казалось мне большой трагедией, пока я лежала. Я решила подумать над этим вопросом позже. - А что с моими родителями - Волковой Ириной и Волковым Леонидом? - Хм, им повезло гораздо больше. Она отделалась шоком и несколькими царапинами. У Ва… твоего отца только сотрясение мозга средней степени тяжести. А Ольга Волкова - твоя сестра? - спросил он. - Да. - Ну, она, конечно, здорово испугалась, но серьезных повреждений нет. Тебе, видимо, повезло меньше всего. - Ну да. И долго меня тут продержат? - Три недели. Возможно, больше. Ты, наверное, хочешь спать. Я пойду. Не буду мешать. Андрей вышел, оставив меня наедине со своими мыслями.

***

Бесконечно тянулись дни. Одинаковые: белая палата, серое небо за окном, голые деревья, листья на земле. Ничего не менялось. Менялась я одна. Не характером, но физически. До этого случая я не понимала, что значит не ходить. Но теперь дошло, что человек без ног - никто. Некоторые дамы живут без мозгов и не жалуются. Живут без рук и ничего. Живут слепые. Но они не видят своих недостатков, поэтому, как говорят, лучше быть слепым, чем кривым. Каждый раз я порываюсь сесть, и каждый раз мне говорят: "Нельзя. Потерпи еще. Насидишься в жизни". Родителям сообщили, что надежда есть. Если согласятся на дорогостоящую операцию, то, возможно, я еще побегаю. Иначе на восстановление можно не надеяться. Иногда ко мне приходит София она не дает скучать. Хоть и треплется без конца, но всё же польза есть: после ее визитов я начинаю меньше хандрить. Хотя, даже ее болтовня мне не помогает. Меня навещают родители и Оля, которых уже выписали. Я осталась одна. Соседей по палате у меня нет. Да и не хочется быть с кем-то. О чем я только не думала в эти тоскливые дни! На ум пришли мысли о собственной никчемности и одиночестве. О том, что я буду навеки другой. Никто не сможет понять меня. Никому в целом свете. София сказала, что это от ничегонеделания. Она принесла книги. Я целыми днями читала. А больше заниматься нечем. Она приносила мне задания из школы и записывала под диктовку мои сочинения. Как говорится, друг познается в беде. София оказалась настоящим другом. Я даже заявила, что хочу в школу. - Значит, жить будешь, - София улыбнулась. - Кстати, тебе Наталья Александровна привет передает и собирается на днях приехать. Я вздохнула. Не хватало ее сочувствующих взглядов и подбадривающих речей. - Пусть приезжает, - я развела руками. - Только скажи ей, чтобы не было слов сожаления и сочувствия. - Диана, так ее саму надо пожалеть. - А что с ней? - спросила я. - Артроз коленного сустава. - Мне это ничего не говорит. - Диана, понимаешь, это дикие боли. Это бессонные ночи. Это реакция на погоду. - Ну да, - София, видимо, не знала, как я страдаю. Учительница-то хотя бы может ходить! А я навеки буду прикована к инвалидному креслу. Подруга поняла, что я хочу побыстрее закончить этот разговор и перевела тему на Влада. Того самого, который ей нравился. - Я каждый день его вижу. И он, видимо, не остается равнодушным. Он так смотрит… - Ты ему понравилась. Ты же красива. Не я. - Диана, немедленно прекрати унижать себя! - И что? Я нормальной не стану! Я писаной красавицей не буду. Я не ты. - Диана! - София, похоже, обиделась. - Хорошего дня, - проворчала она и вышла из палаты. На следующий день пришла Наталья Александровна. Признаюсь, я устала от посещений и хотела поспать, но все же было бы нехорошо заставлять ее ждать. - Здравствуй, Диана. Ты как себя чувствуешь? - Ничего. Еще жива. - Мне понравились твои сочинения. София сказала, что ты их продиктовала. - Да. Спасибо ей. - Хочешь начать заниматься? - Я не смогу вернуться в школу. - А на дому? - Почему бы и нет? - Тогда, как только тебя выпишут, начнем занятия. Я говорила с врачом. Тебе недолго осталось здесь находиться. - Надеюсь, - я старалась не смотреть ей в глаза. Что-то родное было в этих черных глазах. Что-то доброе. Но этот взгляд будто пронзал насквозь, будто перед ее взором была открыта каждая частичка души. И невозможно было спрятать свои тревоги и страхи в самом дальнем уголке сердца. А на губах играла та же мечтательная улыбка. Удивительно, но мне было хорошо находиться рядом с ней. Я не чувствовала скованности, внутреннее противоречие успокаивалось, и в сердце наступала такая легкость, что мне хотелось продолжать жить. Но когда она ушла, не меня навалилась такая тоска, что хоть на стенку лезь - не поможет. Я вновь задумалась о смерти. Хотелось порезать вены в ванне, чтобы никто не приставал с глупыми вопросами, чтобы избавиться от ненависти к себе. Я хотела домой. К своему компьютеру, в свою комнату. Хотелось запереть дверь на замок и сидеть одной целыми днями. Снова захотела увидеть Наталью Александровну. Интересно, она еще придет? Я ждала. Каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть ее и каждый день разочаровывалась. "Она не придет!" - твердила я себе, но всё же хотелось верить в чудо. Она становилась моей зависимостью. Моим наркотиком. И плевать я хотела на тот факт, что она - моя учительница! Сколько раз я шла против всего мира? Сколько было таких битв? И я выигрывала. Не сразу, конечно, но выигрывала. Много раз я оставалась одна, лицом к лицу с целым миром. Почему же я сейчас должна проиграть? Я не могу жить в тишине. Мне нужна битва. Мне нужен мятеж. Мне нужны слезы по ночам, стиснутые зубы, осознание собственной никчемности и, наконец, победа с очередной битве. Я хочу бороться. Я хочу идти наперекор всем трудностям и проблемам. Я буду упрямой. Я не сдамся. Ведь я одна против всего мира.