Признание

В доме поселились мрачный сумрак, тишина и прохлада. Никогда еще в особняке Майклсонов не было так спокойно, как в эти три месяца, прошедшие с того дня, в который Клаус потерял дочь. Элайджа вздрогнул. Резкий звон разбитого стекла разлетелся по всему дому и затих, запутавшись в темноте и пыли, поселившейся в пустых комнатах. Мужчина устало опустился на кресло, уловив мимолетный шум у себя за спиной. Он не хотел ни с кем говорить, по крайней мере теперь, когда все его попытки вернуть жизнь в привычное русло провалились с треском и грохотом. Грохот этот был совсем уж безнадежный и пугающий и уцепиться среди него было не за что, не осталось ни любви, ни семьи, ни долга. Уж лучше бы Никлаус истреблял целые кварталы в поисках мести, - думал первородный, и эти мысли пугали его. Элайджа и сам сдался, отказался бороться, но у него осталась Хейли и легкий, затертый отблеск чувства к ней, которое больше напоминало ответственность или заботу, нежели любовь. - Знаешь, я была бы рада, если бы Ник запрятал меня в гроб и мне бы не пришлось видеть все это, - раздался из-за дивана голос Ребекки, такой же опустошенный, как и его собственный. – Он три месяца сидит в комнате, ты понимаешь это? Мне интересно, когда он в последний раз пил кровь? Или все, что от него осталось – это тело, накаченное алкоголем? - Прекрати, - коротко отозвался Элайджа. – Думаешь, было бы лучше, если бы он неистовствовал? Он ведь даже пытался убить Хейли. Сестра в изумлении приоткрыла глаза: - Только и слышу от тебя об этой паршивой волчице, - воскликнула она в ярости, - Да даже если бы и убил – что с того?! Кому от этого хуже стало бы? Мне, тебе, ему? Знаешь ли, стало бы на одну проблему меньше. Он, казалось, был не в силах спорить. Безразличие и апатия коснулись даже чувства справедливости, не оставив никаких преград: - Хочешь, иди и сделай что-нибудь, - сказал он ей, снимая пиджак, - Только не суйся к нему в комнату, если жизнь дорога. Мне хватило вашего женского героизма еще в прошлый раз, когда мы едва спасли Ками из его цепких и весьма недружелюбных объятий. Ребекка привстала с ковра, на котором лежала последние несколько часов, рассматривая потолок в поисках хоть чего-нибудь отдаленно напоминающего надежду. Их мир воспрял с известием о беременности Хейли и рухнул, когда они не смогли спасти этого ребенка. Рухнул, казалось, теперь уже навсегда. Три бессмертных существа не смогли уберечь девочку. Ее судьба была предрешена еще до рождения. Рано или поздно… Нет, Ребекка не хотела об этом думать, воспоминания вызывали боль и непреодолимую тоску, она снова и снова вспоминала ошибки, которые допустила и ей становилось тошно от того, что за тысячу лет никто так и не нашел способа спасти их погрязшие в собственной пучине души. Но сейчас было хуже всего, сейчас, когда были свежи воспоминания о том, как изменился Клаус за те месяцы, что они с Хейли ждали ребенка, как он отчаянно хотел стать отцом. Ребекка знала это, она верила в это всем сердцем и эта вера отодвинула все ужасы последнего тысячелетия. Теперь не было и проблеска света, теперь солнце уже больше не светило для них. Мы прокляты,- подумала она. – Раз и навсегда. Мы все прокляты. Но сказала совсем другое: - Как думаешь, когда-нибудь он справится? - Не знаю, - Элайджа обреченно покачал головой. – Я никогда не видел его таким увлеченным какой-либо идеей. Может через год… Или даже столетье… Ребекка вздрогнула, словно очнувшись ото сна, она пыталась вспомнить что-то, что-то очень простое и хорошо ей знакомое, какой-то блик надежды, который бы заставил ее брата вновь посмотреть на мир. - Что с тобой? - услышала она откуда-то издалека голос брата и задохнулась. Решение, такое близкое и простое, в сравнении с вечностью скорби пришло само собой. - Кэролайн. – прошептала она. – Нам нужна Кэролайн.