Veille a Notre-Dame

Оливер. Я не сразу открываю глаза. Нет, я, конечно, хочу их открыть, но не могу. Будто бы в черепной коробке просверлили дыру. И болит рука. Ужасно болит рука. Значит, я жив. Значит, мама довезла меня. Фрида. Что бы почувствовала Фри, если бы узнала, что я вот так вот умер от кровоизлияния? Наконец, сквозь веки просачивается больничный свет. Я полностью открываю глаза, но продолжая жмуриться. Вокруг – все белое. Тишина. Только слышится шум аппарата, к которому подключено моё сердце. Рядом капельница. Видимо, со снотворным была или еще чем. Силюсь поднять руку, но её прорезает жуткая боль. Я издаю стон, валясь головой на подушку. Так и лежу, ожидая услышать хоть какой-то звук. Издалека слышаться тихие шаги и больничная дверь открывается. Заходит врач, а за ним мать. Они видят, что я очнулся. Мама бежит ко мне и нежно целует в щеку. Я изнуренно улыбаюсь ей. - Как себя чувствуете, мистер Ле’Кенвью? – обращается ко мне доктор, снимая капельницу и записывая что-то в такой же белый, как все вокруг, блокнот. Чуть было не отвечаю «как обычно» - так всегда звучал мой ответ для Фриды. Я не хотел её ни пугать, н радовать чем-либо. Все равно – исход один. - Нормально. Только голова болит и рука, - сухо выдавливаю я, а мама вновь покрывает моё лицо поцелуями. - Вы потеряли много крови, мистер Ле’Кенвью. Мы же говорили вам о побочных действиях лекарства. Если уж вы себя не бережете, пожалейте мать. Или ту девушку, что всегда приходит к вам. Кстати, где она? Мама поднимает взгляд на доктора и резко опускает её вниз. Я знаю, что это больная тема для матери. Она полюбила Фри как родную. - Она уехала, - раздраженно бросаю я, тем самым показывая, что это не стоит обсуждать. Врач кашляет, кивая головой, и удаляется, оставив нас пообщаться с матерью наедине. - Оли, сынок, как же ты напугал меня. Понимаешь? Почему же ты сразу не позвал меня? – она берет меня за здоровую руку, поглаживая её. - Мам, - я чуть одергиваю руку, каждое движение дается с трудом. Я и так инвалид, которого пора отправить в хоспис, так я еще как маленький слюнявый мальчишка. Я вижу в её глазах обиду. Но почему бы её не понять меня? Я отворачиваюсь от неё, глядя в окно. За ним – льет дождь. В нашем штате – это редкость. Удивительное событие. - Оливер, - слышится тихий голос матери, он будто бы сливается со стуком дождя о черепицу, - Тебе тут письмо. Раз уж на то пошло. Я не хотела его показывать тебе. Оно от Фриды. Моя кожа тут же покрывается гусиной кожей. Я поворачиваюсь к матери, глядя на конверт в её руке. И не знаю, что делать. Просто смотрю на бумагу салатного цвета. Она специально выбрала мой любимый цвет. О, Фри. Мой. Формалин. Я тупо смотрю и смотрю на это конверт. Затем неуверенно протягиваю руку, и беру его. Гладкая бумага приятно ощущается на кончиках пальцев. - Я пойду, дорогой мой. Если что - я за стеной, - мама убирает рыжие, слипшиеся пряди с моего лица и идет к двери. - Мам, прости, - я кашляю, стараясь вложить в свой голос всё своё раскаяние. Она оборачивается, тепло улыбаясь мне, и уходит, тихо закрывая дверь. Еще долго кручу в руках конверт, борясь с желанием то ли выбросить его, то ли сейчас же открыть. Пересиливает второе. Я рву конверт с левой стороны и достаю небольшую, кипельно белую бумагу, сложенную в несколько раз. Несколько раз верчу её в руке и, наконец, открываю. Узнаю знакомый почерк – раскосые, пляшущие буквы. Творческий беспорядок. Что сказать. Одно слово – Фрида. Еще не вглядываюсь в слова, разглядывая сердечки и завитушки на бумаге. Мне хочется рассмеяться, но боль прорезает живот. Глаза находят слова, складывающиеся во фразы. Фразы в предложения. Предложения – в невыносимое испытание. Я глубоко вздыхаю, озадаченный её словами. Нет. Нет, милая. Я не отвечу тебе. Прости, прости. Ты же знаешь. Только ради тебя. Ты же знаешь. И ты ради меня. Я знаю. Подношу бумагу к губам и носу, ощущая тонкий запах её духов. Дотрагиваясь до бумаги губами, ведь она прикасалась к ней. И тут же сжимаю в руках податливый кусок бумаги, сминая его. Всё. Кидаю в мусорное ведро. Около двери. Попал. Прости, Фри. Ты навсегда в моих венах.