Veille a Notre-Dame

Оливер. Сижу на полу, перебирая старые фотографии. Сегодня я опять проснулся с жуткой болью в левой части живота. Невыносимо больно. И я до конца не знаю от чего. Физическая ли боль это? Нахожу фотографии пятилетней давности. На этих фото я еще стою, хотя болезнь уже впитывалась в мои вены. Я стою, а рядом – она. Улыбается. Мы в этот день с родителями были на озере. Фрида не разрешала брызгаться на неё, по её словам вода была грязной ранним летом. А я брызгал. Она визжала и обижалась. А я все равно брызгал, полностью погружаясь в воду. А она стояла рядом, лишь слегка войдя в воду по стопы. Тогда родители еще надеялись вылечить меня. Мы даже уезжали из штата на несколько месяцев. И я уже попрощался с Фри. А она – со мной. Тогда было легче – м ы были детьми. Мы собирались в Новую Азию. Часто говорили, что именно там следует искать новые технологии. Родители долго копили деньги. А когда мы, наконец, прибыли, оказалось, что наши купюры полностью недействительны в той стране, деньги – абсолютно ничего не стоят. Нас практически палками погнали из страны и уже через несколько часов мы вновь оказались в Иллеа. Ничего не изменилось. Но я был рад. Я был рад вновь вернуться к Фриде Клеман. Бегать с ней по вечерним улицам. Дразнить её, но уже через секунду бежать с извинениями. С возрастом – она цвела. Я – увядал. Как срезанный цветок. Лишь солнечный свет давал ему жизнь – как мне давала жизнь о н а. Я уже не мог ходить, и мне купили коляску. По началу, я жутко злился, пару раз даже срывался на всех. Кроме неё. Она вечно смеялась над тем, что я не выговариваю букву «р». А разве я виноват, что это издержки французского происхождения? Но никогда не обижался на неё. Её слова никогда не могли обидеть. Она была феей. Столько лет она была сказочным созданием для меня. Да и для всех. Она часто ругалась, упоминая чёрта. А я лишь смеялся, глядя в её глаза. Сейчас я сижу в комнате один. Мне кажется, будто бы прямо сейчас раздаться звонок в дверь, послышаться смешанные женские голоса и она войдет как всегда. Улыбнется, постучав тонкими пальцами по стене. Но её не было. Я сам отправил её туда. Я поступил правильно. Правильно. Правильно. Правильно. Вытираю лицо ладонью. От усталости. Мучаю всех. Мучаю мать. Она носится со мной, и я чувствую себя безумно бесполезным. Как пустая консервная банка. Я живу ради неё. Но сам же оттолкнул её. Ведь я знаю. Знаю, что она всегда вспоминает меня. Мне не стоило целовать её тогда. Я же сделал это только ради себя, а не ради неё. Кретин. Во мне начинает кипеть злость. Я крепко сжимаю зубы, кидая в разные стороны маленькие фотографии. Силюсь подняться в кресло. Да. Да. Инвалидное кресло. Не хочу звать мать, чтобы опять чувствовать себя беспомощным. Неожиданно мою голову прорезает жуткая боль. Словно ударили бутылкой по голове. Мне не хватает силы рук и я опять падаю на пол, ударяясь о что-то твердое. Через секунду вновь - боль. Только уже не головная, а от руки. Поднимаю руку и обнаруживаю глубокую рану. Рядом с ней – разбитая фигурка. Видимо, я случайно задел её рукой, она разбилась, а её острые края порезали руку. Смотрю на рану, из которой сочится кровь. Просто осмотрю. Не моргая. «Оливер, всё хорошо?» - слышу голос матери из соседней комнаты, видимо она услышала, что что-то громко упало. Какая-то беспомощная туша. «Да» - машинально хриплю я, не отрывая взгляда от уже льющейся ручьем бордовой жидкости. Трясущимися пальцами дотрагиваюсь до раны. На них остается кровь, и я тут же растираю пальцы друг об друга. Она так и льется. Что происходит? Я надеялся на то, что она скоро прекратиться, а на месте раны окажется запекшаяся кровь. Хватаю ближайшую тряпку. Да простит меня мамин халат. Зажимаю рану рукой, через несколько минут ткани материи почти полностью алеют. Голова начинает кружиться. Изо рта вырывается лишь судорожный вздох. Из гостиной слышаться быстрые шаги. Мама. Дверь открывается и слышится её голос: - Оли, всё точно хор… - она не договаривает, со стоном врываясь в комнату, хватая у меня халат и разглядывая рану, - Оливер! Что же ты не сказал? Милый! Ты же пьешь лекарства, при которых кровь не так просто остановить! От них несвертывание. Ох, дорогой. Вставай. Давай, садись. Мама аккуратно поднимает меня, сажая на кресло, и бежит к комоду. Достает оттуда бинты и обвязывает ими рану. Белая материя тут же краснеет. Я еще и безмозглый. Мать с вздохами берет кресло за ручки, вывозя меня на улицу. Тут же ловит ближайшую машину, усаживает меня, и мы едем в больницу. Уже на середине пути я практически ничего не слышу. Может быть, это мой шанс никого не мучить? Может, это и есть последние секунды/минуты/часы/ моей жизни. И они должны утопать в воспоминаниях о ней. О Фриде. Моей Фри. Глаза покрывает белая пелена. Где-то отдаленно я улавливаю фразы матери: «Скорее же! Он теряет сознание! Оливер, смотри на меня, слышишь, смотри!» Но я уже не смотрю, мой взгляд расфокусировался, я стараюсь издать хоть какой-то звук, чтобы поддержать мать, но тут же проваливаюсь в темноту.