Veille a Notre-Dame

Фрида.

Утро, моя дорогая, мы просыпаемся, смеемся, любим! Твоя улыбка, твой взгляд моему сердцу необходим, Синяя птица, у которой черные глаза, сидит на подоконнике Теплое солнце прибывает, на цыпочках на мои стены-треугольники. И, ох, как я хочу, чтобы ты была здесь, Ты так близко, но так трудно разглядеть. У-у-оооо Мы будем спать целых несколько дней, и время уйдет назад, Надеюсь, ты знаешь, что я люблю тебя так. И, ох, как я хочу, чтобы ты была здесь, Ты так близко, но так трудно разглядеть. У-у-оооо

(Текст: Caleb Landry Jones – Warm Sun, перевод: Ангелина Лушина – Теплое солнце.)

Эту песню очень часто играл Оливер, когда мы вместе с ним уходили ночевать на озеро летом. Последний раз это было около полугода назад, потому что состояние Оли стало ухудшаться. И до сих пор я чувствую себя бесполезной. А он чувствует себя обузой. Большим кирпичом, который тянет всех нас вниз. Но, к тому же, он прекрасно знает, что никто из его родных так не думает. Только, видимо, его воображаемые родственники и близкие. Не знаю. Помню детально и наш последний поход. Как еще с раннего утра мы пришли туда и ловили рыбу. К вечеру в нашей сетке лежала маленькая рыбешка и один большой озерный краб. Мы решили отпустить их. И поэтому весь оставшийся вечер и долгую ночь жевали собранные еще дома сандвичи и пили сок. Тогда мы долго смеялись над нашим уловом, называя себя великими рыболовами. Мы разжигали костер почти у самой воды и садились около него, прижимаясь друг к другу. Оливер накрывал меня клетчатым пледом – он остался еще с первого нашего похода. Уже даже не вспомню, сколько лет прошло. Будто бы в е ч н о с т ь. Каждый раз он играл на гитаре, будто созданной из тонких сказочных нитей, их звук был то тонок, то быстр, то улетал далеко в звезды, через секунду возвращаясь на землю и падая глубоко в водную гладь. Каждый раз он напевал эту песню. Его собственную песню. О прекрасной синей птице с черными глазами, о девушке и утре. Тёплом. Утопающем в солнце утре. Он пел, а я воображала девушку, с прекрасным голосом и инопланетной внешностью. Как раз ту, что была в его песне. Она была волшебной. Но только недавно я поняла, про к о г о эта песня. Она, черт его подери, про меня. Это я та «дорогая». И та самая волшебная и неземная. Для него. Для Оливера. Моего Оливера. Я ненавижу себя за то, что посмела уехать куда-то. Мне необходимо было бороться, идя наперекор судьбе. Продолжать жить, хотя бы ради него, несмотря на эту чертову боль. Убегать, конечно, легче. Оставаться – труднее. И я знаю, что я испугалась. Испугалась этой боли. Устала и сбежала. Но моя любовь к нему – сильнее боли. Я поняла это только тогда, когда приехала во дворец. Всё-таки это должно было случиться. Может, это событие внесло что-то новое в мое восприятие мира? .................................................................................................. Я уже много раз летала на самолетах. Больших птицах с механическими сердцами. И всегда мне нравилось это ощущение полета. Если бы меня спросили, кем бы я хотела стать после смерти, я бы сказала – птицей. Наверное, именно поэтому моё домашнее животное – это сова. Мой умный Август. Мы нашли его с Оливером поздней осенью в лесу. На дороге. Видимо, контрабандисты вывозили его куда-то, но каким-то образом он сумел выбраться. Тогда он был маленьким и грязным. Сейчас – он большой и белый. Мой. Нет – наш. Наш Август. Он понимает только меня и Оли. Можно сказать, он – наш общий друг. Наш лучший друг. Он сидит в клетке на моих коленях, а я тем временем гляжу в окно самолета. Вокруг – множество пуховых облаков. Где-то вдалеке, около горизонта – разгорается солнце. Сейчас у нас в штате около 4 утра. Я представляю Оливера, как будто бы он прямо передо мной. А я – у него дома. Гляжу, как он спит. Его веки чуть подрагивают - ему снится сон. Он опять раскрылся ночью. Я знала, что он может заснуть только под одеялом, даже в самую жаркую ночь – он под ним. Но как только его поглощает мир снов – одеяло определяется в другую часть кровати. Он уткнулся носом в подушку, одна рука под подушкой, другая где-то за спиной. Я часто видела его во сне. Когда приходила к нему домой, прося мать Оли не говорить, что я была тут. Не знаю, что двигало мной тогда. Мне хотелось прийти к нему. Посмотреть на его умиротворенно-спящую мордашку и уйти к себе. Уйти и тут же заснуть, повалившись на кровать в своей комнате. Открываю глаза только после того, как чья-то рука трясет меня за руку. - Леди, мы приземляемся. Пристегните ремни, - миловидная стюардесса вежливо улыбается мне, помогая пристегнуться и наблюдая за тем, как я еще не совсем вышла из мира снов. Кажется, я и сама не заметила, как уснула. Но я не видела снов. Только черную пустоту. Я боюсь, что это будет видеть и Оливер потом. Как же я боюсь этого. Моё сердце просто рвется на мелкие кусочки. Можно ли сказать, что сон – это репетиция нашей смерти? Каждый раз, когда я встала утром, меня не покидало ощущение приятного забытья. Мне хотелось опять вернуться туда. Забыться. Вдруг, сон – это действительно то, что потом происходит с нами навсегда? Мы умираем – засыпая навеки. Но я не хочу, что он засыпал. Я не могу думать об этом. Не хочу. Меня начинает колотить и подташнивать. Клетка Августа трясется. Самолет идет на приземление. Я глубоко вдыхаю воздух, задерживая дыхание. Железная птица плавно плывет над большой платформой, так же плавно выставляя свои большие лапы, и останавливается через несколько мгновений. Я достаю чемодан и следую за стюардессой, выходя на высокий трап. - Всего доброго, леди! – обмен формальностями и я свободна. Осторожно спускаюсь. Повсюду горят ночные фонари. Солнце выйдет только через час. Меня, конечно, никто не встречает. Потому что никто не знает о моём приезде. Я уверена, что мама будет злиться. Перестанет говорить со мной. Он же желает своей дочери «только лучшего». А я – неблагодарная. Медленно иду по утреннему городу – в левой руке клетка с Августом, в другой – чемодан на колесах, где-то позади меня волочится. Всё-таки я зря надела каблуки. Но я не взяла другой обуви и одежды во дворец – все кроссовки, кеды, джинсы и рубашки остались дома. Поэтому и приходится идти в легком платье и в туфлях. Наш дом находится близко к аэропорту, но не для таких высоких каблуков. Я снимаю их еще на посадочной полосе. Теперь удерживая в левой не только клетку, но и туфли, стараясь не попасть каблуком в сову. Прохожу мимо дома Оливера. Во всех комнатах выключен свет. Он спит. Значит, дождусь утра. Поднимаюсь по лестнице своего дома, оказываясь на крыльце. Звоню в дверь несколько раз. Конечно, никто в такой ранний час меня не ждал. Или поздний? Дверь приоткрывается только минут через пять. Из щелочки выглядывает заспанный глаз мамы. Та тем временем открывает дверь полностью, раскрывая рот от удивления. - Фрида, ты. Как ты? Что? – мать от изумления прикрывает рот ладонью. Я тем временем, чуть толкнув её плечом, вваливаюсь в дом. Ставлю клетку на комод в прихожей, туфли – на пол, держа чемодан в руке. - Мам, тише, не буди никого, - я подставляю указательный палец к губам, шикая, и продолжаю, - Я уехала из дворца. Меня не выгоняли. Да, мама! Я уехала с а м а. Лицо матери вытягивается, приобретая неприятный вид. - Как? Как ты могла? Ради кого? - Мама! Будто бы ты не знаешь ради кого! – мой голос срывается, я уже кричу, сама забывая о том, что просила говорить потише, - Ради Оливера, мама! Она смотрит на меня, зло сверкая глазами, внутри неё закипает вулкан. Впрочем, как и во мне. - Он же Пятерка! А ты Тройка! Ты достойна не какого-то дольного мальчишки, который завтра же отбросит кони. А что т ы будешь делать? Мне хочется заткнуть уши и больше никогда не слышать этих слов. Я знаю, что она скажет на это «Я ведь люблю тебя, поэтому желаю лучшего». Нет уж, мама. Если любишь – принимай меня вместе с ним. Со второго этажа слышаться шаги – из коридора появляется отчим с безумным выражением лица. - Кто кричит, детей разбу…Фрида? Что ты здесь делаешь? – он резко останавливается, переводя взгляд с меня на мать. - Она уехала оттуда! Ради мальчишки-пятерки! Николас, скажи, почему у меня такая дочь? – у матери начинается истерика, но я не собираюсь её успокаивать. Я лишь хмыкаю и поднимаюсь наверх, в свою комнату. Мне всё равно на их мнение. Из прихожей слышаться тихие всхлипы и низкий, успокаивающий голос отчима. Я открываю дверь комнаты, громко хлопая ею. В нос врывается родной аромат. Аромат порошка и деревянной мебели. Множества парфюма, разложенного у меня над кроватью, по полочкам. Я провожу рукой по волосам, стараясь унять биение сердца. Мне нужно просто дождаться утра. Включаю в комнате свет, неторопливо разбираю вещи. Иду в прихожую за клеткой с Августом. Выпускаю птицу, сова тут же вырывается в окно, чтобы порезвиться в родных местах. Пусть летит. Возвращаюсь в комнату, вытаскивая клетчатую красную рубашку и джинсы. Оставляю их на кровати, прямиком направляясь в ванную.