Veille a Notre-Dame

Фрида. Ухожу от Оливера лишь поздно вечером. Когда небо уже полностью покрылось звездами, а в соседних домах стал выключаться свет. Миссис Ле’Кенвью долго не хотела отпускать меня, толком не давая посидеть наедине с Оли. Кажется, на моём лице отпечаталось столько поцелуев, сколько не было за всю жизнь. Его мама – прекраснейшей души человек. Она засыпает меня вопросами, на какие я отвечаю очень кратко. Не думаю, что ей необходимо знать, что каждую ночь я рыдала в подушку, а весь день лежала на кровати, не желая вставать оттуда. Теперь в с ё будет по-другому. Уже стоя на крыльце, долго не могу расцепить свои руки. Я не хочу терять ни одной чертовой минуты. Ни одной секунды. Оли улыбается мне, целует ладонь, отпуская её. Без слов прощаясь со мной. Он всё равно знает, что я приду к нему завтра. - Милая, - из-за двери выглядывает лицо мамы Оли, в руках – большая деревянная тарелка, - может быть, ты останешься? На ночь? Я приготовлю на ужин черничный пирог. Ваш любимый. Женщина лукаво подмигивает мне, переводя взгляд на сына. Тот полностью заливается румянцем, неразборчиво шепча что-то вроде: «Мам, ну что ты..Она же. Мы же. Мам». Мои губы расплываются в улыбке. Я медленно спускаюсь по лестнице, а затем говорю, махая на прощание рукой: - Миссис Ле’Кенвью, я обещаю, что з а в т р а останусь у вас. На всю ночь, - заправляю прядь за ухо, покусывая губу, и смотрю на удивленного Оливера, - А сейчас я желаю вам доброй ночи! Пока! Молодой человек опускает голову, тихо смеясь, и шепчет мне губами «Спокойной ночи». Я ступаю по асфальту к дому, уходя в теплую черноту летней ночи. ................................................................................................... Сегодня мне нужно поговорить с мамой. Пусть у нас с ней были не лучшие отношения всегда. Хотя она, конечно, так не считала. Но я должна разрешить всё. Она должна остаться моей мамой. Любимой мамой. Правда, я не знаю, удастся ли мне поговорить с ней. Не спит ли она? Она обижается. Это я знаю точно. Тихо открываю ключами дверь, рядом тут же образовывается Август, усаживаясь на моё плечо. Ну что, мой дорогой друг? Скольких полевых мышек ты успел съесть? В коридоре еще горит свет. Из гостиной слышится детский смех и возгласы Николаса. Из кухни пахнет чем-то вкусным. Хорошо, что еще никто не спит. Я разуваюсь, беззвучно следуя на кухню. Мама стоит у плиты, её лицо сосредоточено, глаза покраснели. Видимо, она плакала. Я сажусь на стул, пододвигаясь к столу, тихо откашливаюсь, желая привлечь мамино внимание. Но она не оборачивается. - Мам, очень вкусно пахнет. Слюнки так и текут, что ты готовишь? Дашь мне попробовать? – я совершенно не голодна, конечно, но думаю, это чуть ослабит мамину хватку, - Мама, мам? Давай поговорим, пожалуйста. Можешь сесть? Она долго стоит неподвижно, обхватив голову руками, а затем оборачивается. Садиться она точно не собирается. - Что? Что я могу услышать? – она разводит руками, явно находясь в плохом расположении духа, - Ты не видишь, что изводишь мать? Я хотела дать тебе самое лучшее! И я сделала это! Ты плохо живешь? Чего тебе не хватает, разве тебе мало всего этого? Почему ты не можешь сделать хоть что-то для меня? Она судорожно разводит руками, по щекам вновь катятся слезы, образуя тонкие ручейки. - Мама! – моя горячая, как и у мамы, кровь, начинает закипать в жилах, - Мама! А теперь ты послушай меня! Мне не нужно в с ё это. Я благодарна тебе за то, что ты мне это в с ё дала, но! Но я давно сама способна обеспечить себя! Я просто нахожусь в своей комнате, иногда чувствуя себя предметом мебели. Разве ты за эти годы хоть раз поговорила со мной по душам? Я с непритаенной злостью смотрю на неё, взлохмачивая волосы на голове, и продолжаю петицию: - Ты даже об Оливере узнала случайно, когда увидела нас на улице! А так ты бы до сих пор не знала! Ты ничего о нем не знаешь, только то, что он Пятерка! Ни фамилии, ни его жизни! Ничего, мама! Мой голос срывается, глаза покрывает мутная пелена. Ну вот и выдался славный разговор. Чёрт возьми. Опять. Мама долго стоит, словно мраморная статуя. И я не могу определить чувств на её лице – это и страх, и злость, и боль, и, может, раскаяние. Её руки безвольно опускаются, она смотрит на меня, вытирая глаза, и спокойно отвечает. - Да, Фрида, ты права. Прости меня. Мне действительно стоило проводить с тобой больше времени. Но ты же понимаешь, что у нас еще двое детей. И работа, трудности. Но вины своей я не отрицаю. Я хотела исправить это, отдав тебя в лучшую жизнь, где все будут любить тебя. Вся страна. Я не думала о том, нужно ли т е б е это. Но я – твоя мать. Я стараюсь, - она тяжело вздыхает, погружаясь в свои мысли, - Ты думаешь, я так легко пережила смерть папы? Да я думала, что умереть проще, чем пережить это. Я закрылась в себе, оставив вас с Жизель наедине с собой. И я до сих пор виню себя за это. Ты думаешь, я не люблю сейчас твоего отца? Люблю, дорогая, люблю. Но ты понимаешь, что его нет, а моя жизнь еще впереди. Я не знаю, как ты распорядишься своей жизнью, но я уже распорядилась своей так. И не желаю ничего менять. Я сделала много ошибок. Но их не вернуть. Она вытирает вспотевшее лицо ладонями, слезы всё так же катятся по её щекам. Я встаю с места, ближе подойдя к маме. Она у меня, оказывается, такая маленькая. Подхожу к ней, и обнимаю, упираясь подбородком в макушку. - Мам, я уже выбрала свой путь, и надеюсь, что ты всё же не будешь препятствовать этому. Я уже решила, что только Оливер – часть моей оставшейся жизни. Мама вздрагивает, вновь заливая щеки слезами. И я знаю почему. Конечно, она видит, слышит и знает, что Оливер Ле’Кенвью смертельно болен. Наш штат очень маленький, новости разлетаются быстро. Она не хочет этого для меня. И я понимаю, что любой родитель не х о ч е т такой судьбы для своего ребенка. Мою душу греет тот факт, что Жизель, Франциз и Верджиния – не я. Их судьба будет другой. Они еще подарят много счастья матери. Я же готова к своей судьбе. И она меня не тяготит. Он – моё самое сокровенное желание. - Не плачь больше, не плачь никогда из-за меня. У тебя столько детей. А меня можешь считать бракованной. Нет, правда. Я не обижусь, я понимаю. Я не загоняю себя в рамки, я открываю их для себя и него, - слышу её тихие всхлипы, и нежно глажу по светловолосой голове, - Мне абсолютно всё равно на эти глупые разграничения в виде каст. Понимаешь, мам? Ну не плачь. Мама поднимает взор темных глаз на меня. До сих пор странно, что нам с Жи не достались её темно-карие глаза. У нас они папины. - Моя девочка! – её руки обхватывают мои плечи, - Ну что ты, что ты! Ты всегда будешь моей любимой дочкой, моей красавицей, моей умницей! Кто бы там что ни говорил, как бы ты там не поступила. Прости меня, моя милая. Я так давно не чувствовала этого тепла. Материнского тепла. Тепла дома. Тепла жизни. - Прости и ты меня, мам. Прости, что отчасти не оправдала твои надежды. Мы долго стоим обнявшись. Мама еще долго гладит меня по голове, рассказывая про отца. Усаживаемся за стол, садясь рядом друг с другом. Кладу голову ей на плечо, ощущая аромат парфюма на её коже. Он совсем другой, не как из флакона. Слушаю её и не замечаю, как неожиданно проваливаюсь в сон.