Veille a Notre-Dame

Фрида. Около двух суток я сижу у его больничной койки. Миссис Ле’Кенвью пыталась отправить меня домой, чтобы я хоть немного отдохнула. Но мне кажется, что я не устала. Мне просто необходимо увидеть, что с ним всё в порядке. Мне необходимо убедиться, что он открыл глаза, что он улыбнулся или хотя бы что-нибудь сказал. Та медсестра, как оказалось – Шенди, часто заходит в палату, чтобы спросить о самочувствии Оливера и меня. Я вижу в её глазах жалость, но чувствую внутри лишь собственную злость. Люди в больнице так же смотрят на меня по-разному. Одни – с сочувствием; другие – с недоумением. Я стараюсь просто меньше выходить из палаты. Я всё время держу его за руку. Тихо говорю с ним. Не знаю, слышит ли он меня. - Пожалуйста, вернись, - я повторяю эту фразу всегда. Всегда. Он должен услышать, - Оли, пожалуйста. Не бросай меня сейчас. Я крепче сжимаю его руку, убирая спутанные волосы с моего лица. - Оливер, ты помнишь, - я безвольно вздыхаю, переводя взгляд на веки молодого человека, - Помнишь, как мы однажды всю ночь строили шалаш в поле, из старых сучьев дерева, которое упало очень давно, от удара молнии, кажется? Второй рукой нежно провожу по волосам Оливера. Может быть, от моих прикосновений ему станет легче? Вот, чёрт возьми, я глупая девчонка. - А на утро вернулись домой, потому что у нас так ничего и не вышло. Он развалился, как только мы залезли туда, - тихо смеюсь, вытирая пальцами заплаканные глаза, - Ты еще сказал «Ну ничего, еще построим», голосом какого-нибудь героя из комиксов. Как все мальчишки, в общем-то. Смотрю на бледное лицо Оливера, на еще больше проявившуюся россыпь веснушек. Наклоняюсь к нему, прислоняясь щекой к теплой шее. - Меня тогда, знаешь, как дома ругали? Помнишь, я еще неделю под домашним арестом была? Мама думала, что я связалась с дурной компанией. А ведь всё намного проще. Я слышу его дыхание. Сейчас – оно спокойное и размеренное. Я так боялась, что больше его не услышу.