Veille a Notre-Dame

Фрида. Еще долго вокруг Оливера орудуют врачи, снимая какие-то аппараты, ставя на их место какие-то другие. Он всё еще очень бледен. Когда нас, наконец, оставляют наедине, мы просто молчим. Не хочется говорить. Оли постоянно отводит взгляд. Я знаю, что он не хочет говорить мне что-то. Да. Я знаю. Что. И я не говорю. Просто легонько прикладываю щеку к его животу и лежу, держа за руку. Мама Оли ушла домой, она здесь провела столько же времени, сколько и я. Но пожилой даме трудней выдержать, чем молодой. Так что, я осталась тут. Я не буду спать сколько угодно. - Фрида? – тихий хрипловатый вопрос растворяется в тишине, - Ты спишь? - Нет, - еле слышно шепчу ему, - Что-то случилось? - Все как обычно, - его голос совершенно спокоен, но мне даже не обязательно смотреть на него, чтобы увидеть, что он улыбается. Болезненно, хрупко, словно кокон бабочки. Но тепло. Улыбается. - Поспишь? - Пожалуй. Я приподнимаюсь, придвигаясь к Оливеру. Целую его, убирая за уши вылезшие пряди темно-золотых, как вечернее солнце, волос. - Я вернусь. Очень скоро. Может, даже ты еще не успеешь проснуться. ........................................................................................................................................................................ Сейчас мой путь лежал к дому Ле’Кенвью. Мне все равно, что там скажет сам Оли, но мне было необходимо самой поговорить с его мамой об отъезде. Всё же, я думаю, это важно и для неё. Главное не волноваться. Моё сердце колотится с такой скоростью, что кажется, вот-вот остановится. Видимо, я разбудила женщину, её вид оставлял желать лучшего. В этот момент мне в первый раз за столько дней захотелось взглянуть в зеркало. Я думаю, что увидела там существо если не хуже, то точно не лучше. - Добрый день, я разбудила вас? – я неловко топчусь у порога, глядя на трущую глаза женщину. - Ничего, милая, проходи, - она отходит, приглашая меня вглубь дома. Я вхожу, всё так же стоя около порога. Я не часто себя так веду. Особенно с достаточно близкими людьми. Но сейчас мне неловко и страшно в какой-то степени. - Эм, - я слегка откашливаюсь, видимо, чтобы оттянуть время, - Миссис Ле’Кенвью, нам нужно поговорить… - Конечно, милая, - она шагает на кухню, - Присядем. Будешь чай? - Нет, спасибо, я не голодна, - мысленно собираюсь духом, в то время, как мама Оли наливает себе крепкий чай. - Ну что ж, говори, - женщина поворачивается ко мне, тепло улыбаясь. Будто бы я её дочь. - Мы решили уехать с Оливером во Францию. Эта фраза сама вылетела с моих губ. Кажется, довольно резко. Но лучше сразу. Поднимаю глаза на женщину. Та стоит, будто бы задумавшись, глядя куда-то в стену. - Простите, миссис Ле’Кенвью! Оливер хотел сам вам сказать, но обстоятельства. И, в общем, я хочу, чтобы мы провели всё оставшееся время вдвоем. В том месте, где мы бы были счастливы. Понимаете? Женщина, наконец, переводят взгляд на меня и тихо вздыхает. - Понимаю, милая, - она грустно поджимает губы, присев на соседний стул, - Я знала, что так будет. Я бы могла сказать, что - нет, вы никуда не поедете – но, я вижу, что для него это важно. Ты для него важна. И я знаю, как он любит тебя. Обожествляет, милая. У неё трясутся руки. Мои тоже. Я хватаю её ладони, удерживая их в своих. - Я знаю, знаю, - опускаю взгляд, в голове возникает образ Оливера, - Я очень люблю вашего сына. Он прекрасный человек. И всё это благодаря вам. Но вы же понимаете, что дети вырастают. Покидают семью и всё такое. Даже больные. Ведь в их жизни еще так много любви. Сейчас я так понимаю её. Я не знаю, отпустила бы е д и н с т в е н н о г о сына куда-то далеко, без гроша в кармане. Расставание – самое страшное в жизни. Особенно такое расставание, когда понимаешь, что никогда. Никогда. Никогда больше не увидишь. Пауза. Тишина растянутая куда-то далеко в космос. - Да, - из уст женщины вырывается что-то похожее на усмешку. Грустную усмешку, - Я отпущу его. Отпущу тебя. Даже если это будет стоить того, что я больше не увижу вас. Я не могу даже улыбнуться ей. В глаза застыли капли слез. Я обнимаю женщину за плечи, вкладывая в объятия всю признательность. На которую только способна. [Я не знаю, кто я]. - Сколько помню себя – всегда жила ради кого-то. Сначала – ради родителей, потом – ради мужа, отца Оливера, - женщина смотрит мне в глаза, ища в них понимание, - Когда его отец умер, я была без сил. Но узнала, что у меня скоро родится Оли. Моя жизнь вновь обрела смысл. Даже когда нам объявили, что мой мальчик серьёзно болен, я делала всё, что могла. Но мне так жаль, что не смогла вылечить его. Я боюсь думать о том, что когда вы уедете, я потеряю смысл жизни. Черт возьми, как же это трудно. Как же я это понимаю! - Ох, - я сжимаю женщину в объятиях, - Я знаю, что может быть, мои слова будут звучать абсурдно и неуместно. Но вам выдался шанс прожить с ним почти 19 лет. Мне на этот счет выпало гораздо меньше. Вы же знаете, миссис Ле’Кенвью, я никогда не оставлю его. Пойду работать. Я уже думаю над этим. И я, безусловно, понимаю вас. Вы сильная женщина. Нельзя сдаваться. И я не буду. Пожалуйста, простите меня. Я знаю, как это трудно. Трудно решать что-то, когда… Еще долго её слезы капают и тут же впитываются в ткань моей рубашки. Я сразу же вытираю лицо руками, поднимая глаза вверх, чтобы слезы не текли больше. Наконец, дыхание женщины выравнивается, она немного успокаивается, и говорит, чуть заикающимся голосом. - Моя жизнь будет наполнена смыслом, потому что я буду уверена, что мой сын был счастлив. Счастлив в последние годы, месяцы, дни или даже секунды. Счастлив так, как ему полагается. Как он достоин. И лучшее, что я могу дать для него – тебя. - Спасибо. Всё, что я могу сказать сейчас.