С Новым годом, Иван Иваныч!

В преддверии уходящего рабочего года не по-детски накосячить умудрился весь сплоченный трудовой коллектив одной редакции под названием... да какая разница, как она называлась. Эта история могла произойти в любой конторе с учетом того, что страну в очередной раз посетил ставший уже привычным, но от этого не более желанным, гостем маленький хищный пушистый зверек семейства псовых. Нет, крупных производственных проколов никто не допустил, но почти каждый «успешно» отметился в мелочах, за которые кадровая служба скрупулезно ставит черные пометки напротив фамилии, а высшее руководство ярится до зубовного скрежета и воспоминания всех потомков по женской линии сотрудника вплоть до праматери, мать ее, включительно. И, быть может, все и сошло бы редакции с рук, если бы опять же не год зверька и крамольное решение самого высшего руководства бросить пить. А началось все с того, что глава редакции под аполитичное шофе не менее аполитично в такой исторический момент пошутил в отношении этого самого высшего руководства, имеющего еврейские корни. — Все, Моисей Шлемович, скоро в стране закончатся евро, доллары, бензин и начнутся традиционные поиски виноватых. Сами знаете, кого в таких ситуациях все другие народы назначают козлом отпущения. Так что стоит подумать, на кого из исконных представителей титульной нации лучше переписать бизнес. — На тебя, что ль? Чей-то ты разошелся, Иваныч, — нахмурился Моисей Шлемович, тревожно принюхиваясь. — Спирт? — Как можно на работе! Конечно виски, сэр! — вытянулся по струнке Иваныч, понимая, что ляпнул сейчас что-то не то, хотя обычно такие шутки вполне охотно принимались от завзятого монархиста. Возможно, он перегнул палку с козлом? — Ню-ню, — протянул Моисей Шлемович таким нехорошим тоном, каким всегда задавал вопрос нечистым на руку компаньонам, задумчиво почесывая под кипой и щуря по-ленински глаз: «Слушай, мне показалось, или ты захотел кинуть меня?» После чего эти самые компаньоны, придерживая рукой мокренькие штанишки, разлетались из офиса, как белорусские депутаты под дулом танков, а деньги самым чудесным образом тут же возвращались на счет фирмы. Потому что у Моисея Шлемовича была личная служба охраны, а точнее, почти взвод. Потом перед дражайшей супругой высшего руководства два литературных четверга подряд спалились местные Бивис и Батхед — Демыч и Виталик. Бойцов снарядили всем коллективом в магазин за провиантом и боеприпасами к действу, имеющему, правда, мало отношения к литературе, но зато как нельзя лучше русифицирующему и приспосабливающему к суровым отечественным реалиям загадочное заграничное понятие — «тимбилдинг», которым в последнее время так увлекся Моисей Шлемович. Демыч и Виталик, громыхая на весь этаж «хрусталем» в шуршащих пакетах, полных богатой ароматной закуси, налетели на Розу Марковну, решившую посетить с личным визитом еще одно подразделение компании, располагающееся по соседству с редакцией. Супруга начальства смерила двух засланцев долгим презрительным взглядом и выразительно хмыкнула. — А что, а что нам еще оставалось делать? Бросить бутылки на пол и заорать, что это не наше?! — оправдывались потом синхронным дуэтом Демыч и Виталик, переминаясь не менее синхронно с ноги на ногу. — Или сказать, что это там у нас лекарства? — Угум, сорокоградусные, — миролюбиво согласился главный кадровик, под шумок разборок просочившийся в редакцию сквозь недальновидно не закрытую на входную «пимпочку» дверь. — Напоминаю, граждане, ближайшие два часа у нас еще официальный рабочий день. Так, тот на месте, тот тоже. А где этот ваш — приблатненный? Который с депутатами вась-вась? — А он из дома работает. У него спина больная. Лежит в кровати, читает и набирает тексты, — заголосила хором специально обученная до этого редакция, объединяясь единым фронтом против нового врага, зашедшего с незащищенного тыла. — Да кто бы спорил, — также добродушно закивал кадровик, — только я его вчера по телеку видел, он за чиновником каким-то на спринтерской скорости несся, а потом по другому каналу камера показала, как он шампанское хлещет. И тоже прошу заметить — в рабочее время, товарищи коллеги. А еще смотрел я тут его фотки с летнего корпоратива. Так вот. Он там скакал и дрыгался как конь педальный. И совсем уж жирную точку в отношении дальнейших перспектив редакции поставили стрелянные, казалось бы, воробьи Семочко и Бабюк. Первой богатый любовник неожиданно подарил в уходящем году роскошную тачку, почти такую же крутую, как, аж даже страшно подумать, у самого Моисея Шлемовича(!). А второй непрагматично и с неуместным скандалом развелся, оставшись после оного, а может из гусарских соображений, бомжевать без жилья по друзьям. Теперь Бабюк вознамерился взять ипотеку на комнату, но затрахал вусмерть эту самую кадровую службу, собирая документы. Все бы ничего, но для оформления бумаг ему требовалось заверение каждой записи в трудовой книжке. А поработать скандальный Бабюк успел приблизительно в полсотне контор. «Ууу, буржуи проклятущие. Толстосумы бумагомарательные. На нашей шее сидят, выкормили на свою голову. Подумаешь там, писАть — это ж плевое дело, каждый сможет. Никто в этой конторе не хочет работать, и только мы пашем с утра до ночи», — матерился кадровый отдел, злобно припоминая, как вся редакция до кучи брала справки, чтобы выехать заграницу. И по два раза в год. Потому никто не удивился, когда под самый конец года по конторе разнесся слух, будто бы Моисей Шлемович дошел сам своими сахарными ножками до редакции и сказал: — Что-то устал я от всего этого, ребята. Надо сокращать. Наполовину... А потом тихо добавил что-то еще. Но это уже никому не было важно. Все остальные отделы ликовали и злорадствовали. А больше всех — кадровики, потому что такое решение высшего начальства свидетельствовало: они свои штаны строго по расписанию с десяти до шести не зря протирают. На самом же деле в редакции ждали репрессий со стороны Моисея Шлемовича уже давно. Дураки не идут в такую профессию по определению, потому что не догадываются о банальной истине: «Быть журналистом очень трудно, но все равно это лучше, чем по-настоящему работать». И не обладают профессиональной чуйкой на «жареное». А характерным запахом чьих-то подпаленных зад... пяток, тонко повеяло еще весной, потом уже сильнее летом, когда евро вдруг сходу скакнул на десятку деревянных рублишек. Потому осенью в преддверии еврейского Нового года, все в редакции развили бурную деятельность, из последних сил стараясь выглядеть белыми и пушистыми, как тот хищный зверек, и незаменимыми. Печально, но все усилия пошли прахом. Моисей Шлемович, казалось, даже не заметил пересеченный Рубикон пять тыщ какого-то там года по еврейскому летоисчислению. И продолжал бурчать и нервно зыркать по-прежнему, не устраивая головомойки в честь «новых начал». Редакция сначала облегченно перевела дыхание, а потом задумалась: «А, чей-то?» Демыч, среди прочего занимающийся еще и составлением ужас каких правдивых гороскопов, а потому более остальных знакомый с праздничными традициями других народов, покопался в закромах не до конца пропитой памяти и выдал нагора печальную весть. Евреи, оказывается, не марают свой светлый Новый год сведением счетов и все разборы полетов оставляют на специально для этого придуманный Судный День. Умно, что сказать. Еще декаду редакция являла собой образцово-показательный пример следования ТК РФ, рабочему этикету и боя пьянству. Потом в тот самый день «Х» сверху пришла короткая директивная записка. «Прошу явиться всех сотрудников компании в 15.00 в общий холл для собрания трудового коллектива». — И? — шкодливо прижали уши и хвосты труженики. Моисей Шлемович говорил пламенно, образно и с примерами. Совсем как гарант нации. Но суть часовой речи сводилась к следующему: «Прощу прощения у всех, кого обидел. И можете возвращаться на свои рабочие места». Демыч перенес дату казней и репрессий на Суккот, ожидавшийся через пять дней. — Уж больно название подходящее, — мотивировал он. — Нормальный праздник так не назовут. Тем более сам слышал... но дело было в туалете, когда Он... да и Он там тоже бывает, — тут Демыч выдохнул, — я не смог подать ему руку, потому как только что, и не успел... помыть... — Дальше-то что? — взвыла редакция. — Ну, так, Он говорил по телефону с Розой Марковной и обещал какую-то суку* построить, — тут Демыч поднял глаза кверху на потолок, намекая на недосягаемость и одновременно близость начальства, — а вы говорите, Он не матерится. А в ближайшей перспективе Моисей Шлемович опять не оправдал надежд. Хотя, кто знает, может быть, он просто не определился с кандидатурой на пост суки отпущения, а может, задумал что-то более глобальное. Как бы там ни было, но к середине декабря редакция расслабилась, устав следить за еврейскими праздниками да ожидать подвоха. А зря. Слух о сокращениях появился в аккурат накануне Хануки. — Ха… чего? — почесал затылок Демыч под пристальным взглядом собу... сослуживцев. — Ну-ка, ну-ка, — зарылся он в дебри пресвятого гугла, чтобы уже через пару минут вынырнуть с крышеносной новостью. — Твою ж мать! Вот, читайте: греки их захватили, они им всыпали по первое число, под шум фанфар выгнали к чертовой матери и восемь дней это дело праздновали. Да вы читайте, читайте: Ханука в переводе с иврита означает — обновка, новое начало, новоселье. Ну, все, п* да нам, дорогая редакция, нас сейчас попрут как тех греков.