С Новым годом, Иван Иваныч!

Два дня после скорбных вестей редакция пребывала в состоянии, близком к мозговому «кОллапсу», как любил ставить в этом слове ударение главный кадровик, кровожадно потирающий на славу потрудившиеся в уходящем году ручонки. Оторвать бы их ему да засунуть в место, природой для этого непредназначенное. Но никак нельзя — те же ручонки подают Самому на подпись разнарядки на праздничные премии. Правда, терзали редакцию смутные сомнения, светит ли им, в виду открывшихся перспектив, сей новогодний дар, но на всякий случай кадровика не трогали. И больше всех панику среди коллектива щедрой рукой сеял местный ни в чем (еще пока) не замеченный кадровиком корректор. Не замеченный, зато имеющий совсем неподходящее для сложного внутриредакционного момента и порочащее само по себе перед начальством отчество — «Адольфович». Тревожным, полным драматизма голосом, в лучших традициях легендарного советского диктора Юрия Борисовича Левитана (урожденного Юдки Берковича — прим. соавторов), он каждые полчаса озвучивал новости. Вроде только-только успокоится редакция, возьмет себя в руки, залье... мужественно задавит на корню зарождающуюся истерики, и вдруг бабах! — нефть, товарищи, дешевеет, доллары и евро дорожают, в магазинах сметают последнюю бытовую технику, но остались, граждане, остались еще пара-тройка торговых сетей, где хотя бы мельком на показ можно увидеть гречку. Правда, по цене золота и черной икры. Когда затыкался Адольфович, включала не менее зычный рупор Семочко, зачитывающая вслух краткие рекомендации по иммиграции в другие, более удачливые страны, которые на данном историческом витке (а, может, просто по недосмотру) миновал пушной зверёк. От окна к двери и обратно расхаживал Бабюк, смачно и не стесняясь в выражениях, ругавшийся с банками, отказывающими ему в ипотеке один за другим, но неизменно предлагавшими потребительский кредит в рублях, но привязанный к у.е . да под сорок девять процентов годовых. — Какой, нахер, у.е.? — орал красный, как революционные шаровары, Бабюк. — Вы банк или общепит на Пушкинской? Совсем уже зае... со своими у.е.! Демыч и Виталик то и дело выбегали в магазин, чтобы инвестировать остатки накоплений в ценную во все времена и не портящуюся, если не открывать, литровую валюту. Но подлая валюта, следуя примеру евро и благодаря усилиям остального коллектива, быстро заканчивалась. Одним словом, работа кипела и спорилась у всех в руках. Но на третьи сутки сотрудники редакции все-таки вышли из состояния просра... прострации и взялись за активные действия по спасению собственного, в данный момент весьма сомнительного, будущего. Решительным шагом старожил конторы Демыч, которого уже увольняли в два прошлых кризиса и ещё три раза просто так в воспитательных целях, направился в ненавистную кадровую службу. А там отправил в нокаут её работников откровенной смелостью творческих решений, характерных для журналиста. Размашистым, малопонятным почерком на белом листе бумаги формата А4 он торжествующе наваял: «Прошу предоставить мне полагающийся по закону декретный отпуск». Челюсть главного кадровика отвисла до этажа, где располагалась редакция, а когда он её приставил, тревожно поглядывая то на недельную щетину просителя, то на действительно имеющийся у Демыча и смахивающий на четвёртый месяц пивной живот, весьма дальновидно подчеркнутый севшим белым пуловером, сумел только брякнуть: — Ты, че, в гермафродиты подался? — Но-но, я вас попрошу без оскорблений! Как вы смеете! Я молодой отец, — победно выдал Демыч, у которого крайне удачно три месяца назад родился сын, — согласно российскому законодательству такой отпуск может предоставляться одному из родителей вне зависимости от пола. И вот сейчас я понял, что семейные ценности превыше всего, и я просто создан для материнства и вскармливания. — Ню-ню, — встрял подкравшийся незаметно сзади Моисей Шлемович. — Вскармливать, пардон, каким местом будешь? Смотри, как бы не оказаться на месте той козы, что все никак не доилась. — Как... какой козы? — справившись с первым испугом, выдавил из себя Демыч. — Это-таки известная еврейская притча, — хитро сощурившись, охотно поведал Шлемович. — Привели как-то к ребе козу с жалобой: мол, доится плохо. Ест, вроде, нормально, но печальная, и за день стакан молока, ну, максимум, два только и дает. Что делать? Ребе козу осмотрел, ощупал и вынес вердикт — козел, говорит, конечно, задроченный, но жить будет. Демыч икнул, сглотнул и клятвенно пообещал выжить, даже если для этого придется перевести ребенка на молочную кухню. Впрочем, смелый поступок Демыча поверг в нокаут не только главного кадровика. Брошенный дружбан Виталик и «этот приблатненный» часа два злобно костерили в аське выпавшего из их стройных рядов предателя, отчётливо понимая, что сами при самом лучшем раскладе, даже если взяться за дело немедленно, смогут стать молодыми отцами только через девять месяцев. Виталик, правда, перебрав... оставшиеся варианты, попытался пропихнуть идею об отпуске по сохранению беременности. Но современный Моисей весьма достоверно скосплеил Моисея библейского, одним лишь движением брови заставив никогда не увлекавшегося религией Виталика вспомнить все семь египетских казней в хронологическом порядке. — Шютка, — уточнил Виталик, сдавая задом к выходу из кабинета Шлемовича. — Я так и понял. А, контора к этому времени... Каждый крутился, как мог, стараясь обеспечить себе стремительно сокращающееся место под солнцем. Обкурившись на лестнице до одури, под злобное шипение уборщиц «приблатненный» радостно вспомнил об одном интервью с высокопоставленным чиновником, которое уже давно с ножом у горла требовало высшее начальство. Затык заключался в том, что сей чиновник очень странно вел себя на публике, предпочитая демонстративно окружать себя многочисленным женским обществом наподобие гарема, и принципиально держался подальше от представителей мужского пола. При этом по прошлой работе о нем ходили определённого рода слухи о неопределённой ориентации. Да и сам «приблатненный» время от времени засекал сомнительного рода взгляды на своей филейной части, особенно если по запаре и забыв, куда идёт, надевал обтягивающие джинсы. Дважды два уже давно было сопоставлено в мозгах, но палиться на работе (а палить было что) отчаянно не хотелось в свете тесного сотрудничества с ещё одним знаменитым теперь на всю страну депутатом-гееборцем, фамилия которого, как говорится, слишком известна, чтобы называть. Но раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Удачно подловив на следующий день мероприятие с высокопоставленным чиновником, «приблатненный», томно вздыхая, (и матерясь про себя на чем свет стоит, а если вдруг ни х*я себе, ни х* я себе, с дуба падают листья ясеня?), расстегнул в присутствии чиновника верхние пуговицы рубашки, демонстрируя серебряный медальон в виде изображения опять же всем известной в узких мужских кругах позы «69» . — Мне кажется, у нас с вами так много общего... — Интервью, говоришь? — заблестел пониманием голубой глаз собеседника. — Ну, заглядывай, как-нибудь под вечер. — Только я не один приду. Я с фотографом буду, — на автопилоте ляпнул «приблатненный». — Втроем, значит? Отличненько-отличненько. ...А в это время в редакции раздавала свежеиспеченные пирожки и наливала щедрой рукой будущей новобрачной Семочко, допилившая, наконец, богатого любовника до свадьбы. Виталик и «Адольфыч», именуемый так для краткости в трудовом коллективе, проставлялись за первую провернутую совместную аферу по собственноручной установке дверей в съёмной квартире брошенного напарником бойца. Хозяин помещения, когда понял, что пролетел и с покупкой валюты, и с приобретением бытовой техники, решился вложить деньги хотя бы в ремонт. Он предложил Виталику за свой счет купить новые двери (две входные и четыре внутренние) и обратиться в хорошую фирму по их монтажу. Затраченные деньги обещалось вычесть из арендной платы. Адольфыч вовремя вспомнил, что шабашил в прошлый кризис на отделке строящихся квартир и имеет связи, где можно почти задарма достать эти двери, хотя в счёте укажут, что надо, а Виталик подогнал через знакомых левый договор на работу организации типа ОАО «Рога и Копыта». Теперь горе-приятели собирались открывать собственный бизнес по ремонту квартир «Сделай сам» на самый «кризисный случай». Литровая валюта лилась рекой. — Ню-ню, — заглянул на огонёк Моисей Шлемович, привычно принюхиваясь. — Шалом, Адольфыч, говорят, ты придумал, наконец, как поиметь свой гешефт в обход высшего образования? Поздравляю, Лидусик, шестьдесят для жениха — это не срок, зато у пенсионеров много времени на молодую жену. Кстати, не забудьте прийти на корпоратив. Я сюрприз для вас подготовил. Праздничный. А сама редакция этого праздника жизни как раз совсем никак не ждала. Потому что, опять же по слухам, как раз в его канун должны были появиться списки тех, кто в кризисных условиях превращался для конторы в ненужный балласт, от которого неизбежно следовало избавиться. Роковой день неумолимо приближался. Списков все не было. В мрачнейшем настроении и с каменными лицами сотрудники редакции прибыли на корпоратив с недвусмысленным названием «Месива»*. Месиво ожидалось, как есть, месиво. Все взгляды присутствующих были устремлены на Иван Иваныча, тоскливо жавшегося у безалкогольных коктейлей в ожидании высшего начальства. — Ну, я понял... Приедет Сам, уточню про списки, — виновато повторял он. Руководство прибыло. Загремели фанфары и аплодисменты. Приняв на грудь перед расстрелом последние пятьдесят грамм из заныканной в кармане фляжки и мысленно готовясь к самому худшему, Иваныч подсел за столик к начальству. — Моисей Шлемович, вы... обещали списки уволенных... я все понимаю, но нельзя держать людей в неведении. Пусть бы уже подыскивали себе что-нибудь. — Ты, о чем, Иваныч? — подняло глаза и стопку высшее руководство. — Ну, как же... Вы же сами сказали: «Все, устал я от вас, ребята, надо сокращать наполовину»? — Так я рабочие площади имел в виду. Пока идёшь к вам, так все ноги стопчешь, — хитро и привычно прищурил глаз Моисей Шлемович и ехидно добавил, — думаешь, только ты один шутки шутить умеешь? С Новым годом, Иван Иваныч! Иди, успокой своих. Живите пока... до следующего праздника. «Хорошие у русских новогодние традиции, — любуясь на обещанный сюрприз — праздничный фейерверк, думал Моисей Шлемович. — Эка их расколбасило под конец года. Все хвосты подтянули, планы на месяц на четыре дня раньше сдали... Определенно, надо бы побольше таких праздников». «Какого хера у евреев там много праздников?!» — взвыла редакция, надыбав в дебрях интернета соответствующий календарь, следующий красный день которого грозил наступить уже через полтора месяца.