Плоды цветения

Лиам внутренне возликовал, видя, как витиеватые стебли змеями оплели любимого эльфа, и улыбнулся ему сквозь слёзы: - Твой лес подчиняется мне потому, что сердце моё принадлежит тебе, - прошептал он в заострённое ушко, и провёл языком от мочки вверх, пьянея от травного аромата мелиссы и хмеля, который исходил от тёплой кожи. – Потому что я хочу быть той розой, которая будет целовать тебя, тем вьюнком, что обовьёт и будет ласкать, пока не услышит стоны. Я хочу быть той мятой, которая будет охлаждать твою пылающую кожу, и той лилией, которая до последней капли получит твой нектар. Ты прав, мне не нужно вино. Чтобы захмелеть, и потерять себя, нужен только ты. С этими словами, целуя Трандуила и упиваясь его дрожью, Лиам принялся за застёжки, которые быстро поддались, допуская к светящемуся в лунных лучах телу. Лоза помогала юноше, и не отпускала короля, оплетая его так, чтобы не мешать поцелуям, требующим больше кожи. - Прошу, остановись, - тихо попросил эльф, хотя тело давно требовало обратного, - Ты не знаешь, что делаешь… Лиам. - Король просит? - Да. - Король должен приказывать. Прикажи мне продолжать. - Ты ещё ребёнок, и понятия не имеешь о любви. Память людей так коротка, и ты всё забудешь. Но Лиам не слушал и продолжал – утолял жажду, которую долгое время превозмогал, лишь иногда прерываясь, чтобы снять очередную часть одежды и удовлетворить зрение, которое требовало созерцания. Его Трандуил был совершенством, какое могла создать только сказка. Лиам пьянел с каждой минутой: под губами таяла тонкая, повлажневшая кожа, на которой луна, пробиваясь сквозь виноградные листья, выхватывала разные участки, давая глазам возможность насладиться наравне с языком. Гладкая шея, которой не хватает только алых засосов, могучие плечи и широкая грудь, так и просящие царапин, руки, созданные для страстных объятий – как можно всё это скрывать, погребая в вечности? Длинные волосы эльфа струились по телу, и единственными пытались скрыть его наготу, однако им вслед устремлялись виноградные усики, перехватывая, и открывая черноволосому юноше доступ к самым сокровенным частям. Не спуская глаз с Трандуила, Лиам не спеша разделся сам. Тот не устоял бы на ногах, если бы не ветви, крепко удерживающие, когда юноша, опустившись перед ним на колени, стал ласкать его бёдра, слизывая испарину и, - подарок коварной лозы, - струйки виноградного сока, что лились из ягод в его же венке. Лиам наслаждался долгожданными стонами, исцеловывая живот, рёбра, а затем выше - ловя губами красные капли на сосках, облизывая ключицы и плечи. Прежде чем перейти к самой напряжённой части, он хотел покрыть любовью всё тело Трандуила, чтобы не осталось ни дюйма, где не прошлись бы неразлучные губы и язык. Ему было сейчас всё равно, что король лесов сам изнемогает желанием схватить его и заласкать до смерти, ему было необходимо, жизненно необходимо целовать изящные руки, от плеч до кончиков точёных пальцев, повторяя всё то, что однажды сотворили заколдованные цветы с ним самим. Вновь опустившись на колени, Лиам специально поднял взгляд, чтобы встретиться с изумрудно-голубыми глазами возлюбленного, но тут же опустил веки и сомкнул уста там, где было горячо и мокро. Выдерживать пронзительный взгляд Трандуила было невыносимо, особенно когда воображение разбушевалось до пределов, получив полный образ без препятствий в виде одежды. В уме Лиам уже давно отдавался эльфу на этой самой земле, пропитанной вином, и прочитав в его взгляде те же мысли, почувствовал, что ещё чуть-чуть и с ним случится обморок. Поэтому, он сосредоточился на обострении удовольствия того, чей голос одаривал слух самой прекрасной музыкой. Луна была в зените, когда всё вокруг окрасилось в серебро, и тихий крик улетел к ней, а земной юноша страстно обнял бёдра возлюбленного и был награждён эльфийским нектаром. Тогда же ослабила свои узы виноградная лоза, бережно опуская обессиленное любовью тело на траву, где его приняли в своё ложе сотни полевых цветов, и Лиам последовал за ним, принимая слабые объятия и благодарный шёпот. - Ты сладкий, боже мой, какой же ты сладкий, - шептал Лиам между поцелуями, - Слаще любого мёда, дурманишь крепче любого вина. - Звезда моя, - только и смог вымолвить Трандуил, после чего впился в губы Лиама, и не отпускал, пока оба не начали задыхаться. Ласкаясь, они поменялись местами, чтобы Лиам мог получить желаемое, а Трандуил мог прижать его к земле и отомстить за содеянное. Сознание и силы постепенно восстанавливались, и, оказавшись между разведенных ног юноши, эльф стал гладить его, целовать горячее тело, удивляясь, как такой заводной мальчишка до сих пор терпит. Прикусив кожу над коленкой, он провёл рукой в воздухе, и в ней мгновенно возникла чаша, полная миндального масла. Как завороженный, Лиам следил за тонкими пальцами, которые эльф обмакнул в масло, взгляда не мог оторвать от их кончиков, с которых слетали блестящие капли, с ума сходил, когда эти пальцы до невозможности нежно проникли в него, не причиняя никакой боли, но даря доселе неведомое наслаждение. И всё это время на губах эльфа цвела безумная улыбка, а глаза не отпускали глаз юноши, невидимым магнитом удерживая связь. - Впервые? – спросил Трандуил. Лиам от одного уже тембра его голоса весь покрылся мурашками, и еле слышно ответил: - Не считая твоих цветов. Словно в тумане происходил их главный танец, когда Трандуил потянул Лиама на себя и усадил на колени, входя глубоко и прижимая к себе со всей силой. Когда невозможно было разорвать ни взглядов, ни губ, ни рук; когда стоны слились воедино, а золотые и чёрные волосы волшебством сплетались в косы, не позволяя телам отдалиться. Когда цветы и травы хороводом танцевали вокруг них, едва не теряющих сознание. Лиам приходил в себя, когда чувствовал на губах или ключицах острые зубы, и тут же отвечал тем же, оставляя алые пятна на гладкой шее, или прикусывая прелестные эльфийские ушки, заострённые, как лепестки лотоса, и нежные, как листья шалфея. Он целовал любимые брови и боялся взглядов полуприкрытых глаз, от которых кровь стыла и останавливалось сердце. Оба они, то затихали, прислушиваясь к каждому ощущению друг друга, то срывались на дикий ритм. Лёжа в траве, над которой парили светлячки и подсвечивали волшебную красоту, Лиам старался не упустить ни единого взгляда Трандуила, ни единой его черты. Жадными глазами он впитывал в себя образ обожаемого существа, запечатлевая в памяти каждый взмах ресниц, движение бровей, наклон головы, изгиб изящного тела, каждый вздох и собственное имя, заклинанием слетающее с губ, алых, ни то от вина, ни то от крови. Слова на эльфийском, произносимые в забытьи, завораживали, сам голос Трандуила звучал на родном языке иначе, и юноша просил ещё. Слышать больше, чувствовать глубже. Они бы танцевали и танцевали, порхая, словно две бабочки у огня, но в конце концов огонь поглощает любого, кто подлетает слишком близко. Вот и он, неминуемый апогей, когда звёзды начинают сыпаться с неба на землю, и тела прошивает удовольствием, скрепляя два замерших на миг сердца, и запуская их заново. Когда Лиам, как в бреду, шепчет: «Моя весна, моя цветущая весна», а Трандуил прижимает его, хрустально хрупкого к себе, и хочет лепестками рассыпаться по его телу, и завидует белой розе. Забыть о вечности, живя мгновением. Он чувствует дрожь маленьких ладоней на своих плечах, видит, что юноша едва живой от его близости, и нарочно продлевает транс, опустившись к его животу, чтобы медленно собрать языком капли любовного мёда, непрерывно глядя прямо в глаза. Так, среди звёзд, цветов и льющегося вина проходит ночь, и близится рассвет. И чья-то жизнь становится на день короче, а для кого-то продолжается несчетной чередой закатов и восходов.