52

***

крис любит минхо; чан любит чонина. в этом нет никакой логики и морали, только ворсистый клубок спутанных эмоций. чан и рад бы разобраться, расставить все точки, приоритеты, провести жирные линии дозволенного ему, чтобы за пересечение, - как преступника, - казнили, рубили голову взмахом остро заточенного топора. в современном гуманном мире такому не бывать. его не порицают. единственный судья - собственная совесть (изредка еще джисон и чанбин, но им страшно от происходящего, потому они не влезают до тех пор, пока держится чан). безумие - не заразно. это не вирус гриппа - не передается по воздуху. они всей командой живут в одном помещении, их зубные щетки соприкасаются верхушками, стоя в одном стакане; они едят из одной посуды, передают друг другу одну бутылку для воды во время репетиций. казалось бы ближе некуда. но вирус сжирает только чана, червяк - в его тело. он ползет по венам и заставляет гнить некогда чистую душу. пока он идет из комнаты в кухню встречает чанбина, в общей комнате воюют младшие, на кухне - хенджин. чан так давно не оставался один, живя в общежитии трейни, что на восьмерых участников и внимания не обращает. да, каждая эмоция на виду, и жизнь похожа на шоу трумана, с тем лишь отличием, что чан в курсе для чего за ними наблюдают и снимают круглые сутки. а внутри у него - шиповник. колючий, острый, он рвется наружу, туда где побольше света. к минхо. несмотря на редкие, но смелые поцелуи, минхо не влюблен в отличие от чана. он такой же как и со всеми: не дает обещаний любви, не признается в симпатии. благодарен каждому, но обниматься - к джисону, танцевать - с младшими, развлекаться - да с кем-угодно. кристофер бан не входит в планы минхо на жизнь и об этом еще разве что неоновые вывески не развесили. они устало плетутся из репетиционного зала по ночной дороге. на плечах феликса висит чонин. чанбин ворчит о чем-то своем и джисон ворчит на чанбина, а хенджин, кажется на двоих сразу. чан хотел бы к ним, но перед глазами фортепиано: восемьдесят восемь клавиш. пятьдесят две из них - белые. больше половины. - хён, о чем ты думаешь? - чонин подлезает под руку и ластится, спрашивает о самочувствии и сияет, готов осветить ночную улицу и пару перекрестков, и особенно дорогу перед чаном. чан кладет руку на плечи, а чонин ближе, обнять и идти так, потому что хочется. кто ж его юного и глупого прогонит? - так о чем, а? - пятьдесят два, - губы размыкаются сами и слова ничего не объясняют. - герца? чан усмехается. а чонин с надеждой смотрит в лицо: - как у того кита, хён, знаешь? - нет, глупый, - возражает чан, - пятьдесят два - это больше половины клавиш на фортепиано. и они все белые. - ааа, - чонин затягивает понимающе, но быстро осекается, - а почему ты об этом думаешь? чан тянет в легкие ночной воздух. грудная клетка расширяется. в ребра давит (осознание)... - хотел бы я знать... ...знать, почему пятьдесят два - это больше половины клавиш и все они белые; это больше, чем одна вторая из ста процентов и все это чан готов отдать минхо. сыграть для него ту, особую мелодию, чтобы он услышал. но минхо - на совсем другой высоте. а чонин ластится весь вечер и, когда все уходят спать, снова к чану. чонин - тоже шиповник, только забирается извне и колючками вцепляется в кожу так, что безболезненно не вытащить. - хён, я скучал! чонину горячо под чановым одеялом (под обнаженным телом чана). и он руки сам направляет, знает же чего хочет, и дышит рвано и жарко, и отдает - чан с цифрами не в ладах, математика по части джисона и чанбина, - большее из того, что чан заслуживает. - хён, а ты ко мне что-то чувствуешь? ты меня хоть немного любишь? чонин жмется к плечу и весь из себя клубок. мягкий, живой и солнечный. чану стыдно и он целует ресницы, щеки, гладит еще юное личико. внутри жжется, воздух в легких горит и на зубах скрепит пепел вины: - глупый, конечно, люблю. ты себя видел, чонина? разве иначе может быть? крис не врет, не занимается самообманом, что самое поразительное, он действительно любит чонина, и все бы хорошо, но минхо... минхо чан любит тоже. чан с удовольствием ввел бы себе вакцину - внутривенно и с бессрочной гарантией. вшил бы себе капсулу с ядом, который выплескивается в желудок и вызывает отравление. чан пошел бы к любому шарлатану, скажи ему кто, что этот способ сработает, и попросил наколдовать себе другое сердце или, может, выдать зелье, которое заморозит его чувства. он должен избавиться от этой разрывающей двойственной, не делимой поровну любви до тех пор, пока их всех не затянуло в центрифугу, не перемололо и не выкинуло как дохлую рыбу. пока они не стали исполосованными, усталыми и озлобленными друг на друга. - ты сыграешь нам? - просит минхо. несколько слов, невинный взмах ресниц и чан быстрее отвечает согласием, чем понимает, что ответил. - а чонин сейчас споет. чонин ведь хочет эту партию в песне. - ему будет сложно, - голос уджина отрезвляюще жесток. но минхо бессердечный: - чан, сыграй, пожалуйста. чан с ужасом подходит к клавишам и ноты срываются. срывается голос чонина. срывается репетиция. - да что с тобой? - поражается джисон. поражается шепотом, потому что вроде бы понимает, но не лезет. просто чонина жалко, а чан - лидер, которому сейчас исправлять дело своих же рук. вот так оно начинается, так затягивается петля и в ней не только чан, чонин и минхо, а уже и другие. потому что настроение вокруг тухлое и растерянное. парни держатся на вере в чана, как в лидера, а сам он не верит ничему. чан устало трет лицо ладонями, словно примеряет маску и вот, уже сверкает улыбкой. - нормально. так, джисони, сыграй партию и разучите эти четыре строки, - чан выделяет текст на бумаге, - уджин поможет. чонина успокою сам, научу и вернусь. чан поднимается, передает текст джисону и торопится к чонину, отсевшему в угол со своим экземпляром слов. - а минхо? - осторожно спрашивает джисон. - а что минхо? - чан пытается быть равнодушным. не хочет же джисон, чтобы чан отругал минхо за глупое, почти заведомо издевательское предложение сыграть для чонина не подходящую партию? джисон отмахивает текстом и кривится, прогоняет. в конце концов, научить чонина важнее, остальное ждет. минхо? он все еще больше половины. минхо не болен им, но его одолевает тянущаяся хроническая привязанность чана. его настойчивое, сказанное на весь мир в прямом эфире: - я - чан, который любит минхо. и не так чтобы это ново, но минхо сдается и разрешает все то, чего не позволял раньше. пускает сразу и в душу, и в тело. чан мнет его губы отчаянным поцелуем. сколько их уже было? сколько язвительности он слышал после? - а с чонином ты спал? минхо впрочем остается собой: он плавно прогибается, подмахивает бедрами и весь горячий, с гладкой горькой кожей. он обвивает чана руками за шею. не выбраться. - сколько раз? минхо нуждается не в ответе, а в каком-то непонятном чану самоутверждении. минхо стонет сладко, и облизывает губы, и весь пластилиновый: бери меня, чан, как тебе хочется. вся его сущность говорит: "ты можешь спать с ним сколько тебе вздумается, а со мной и одного раза не забудешь". это так очевидно, что даже злость берет. - любопытная стерва. чан вставляет до упора, упивается вседозволенностью, властью, которая свалилась на него так неожиданно, нечаянно. внутри минхо горячо, влажно и немного тесно. он именно такой, как нужен чану, принимает его, и подается навстречу, будто ему мало. чан надежно фиксирует, придерживая за бедра и сведя ноги. он рисует змейку вдоль влажных позвонков к загривку, а минхо потягивается, вырисовываются острые лопатки. чан рывком тянет его на себя, укладывая голову на плечо. в самых безумных фантазиях, у них с минхо есть нечто правильное и общее - они сами. чан двигается ритмично и минхо беспредельно счастлив. томный, пряный. поцелуи, - сладкая вата, - невесомость, что тает на языке. и чан целует глубоко, высасывая кислород из легких. минхо злится и впивается пальцами в плечи; минхо мстит и ставит багровые отметки на коже чана, чтобы каждый смог увидеть. у чана рубец внутри - в самом сердце, - и отпечаток минховых губ на коже - стигма. минхо откидывается на подушки и приглашающе разводит ноги. а чан смотрит на него и глупости заканчиваются, остается тупая грусть от происходящего. чан чувствует ее даже сквозь болезненное возбуждение и затуманенный разум. а минхо выплескивает на него свою нежность, - протягивает ладони, и гладит по щеке, опускается от сильной груди по животу, царапает ребра, оставляя новые стигмы на боках. - иди ко мне, пожалуйста, крис. минхо просит. минхо стонет в самое ухо, запредельно медовым голосом. тонкая незримая грань, где разум проигрывает охватившему чувству. чану хочется хоть немного верить, что минхо хорошо с ним не от животного удовольствия, а что жар идет из самого сердца и плавит те металлические скобы и рубежи, что стояли между ними, тщательно вбитые до костей тонкими руками минхо. - чан... давай сейчас? минхо стонет снова, с мольбой и, - стигма кровоточит, - отголоском благодати. минхо целует в губы. он распаленный, искренний и отдается полностью. он не позволяет отстраниться, когда чан кончает. минхо сильнее обхватывает ногами, целует ключицы, за ухом, куда придется. частые и короткие поцелуи, яблоневый цвет. минхо беспорядочно шепчет: - еще, мой хороший, еще. минхо отдает себя всего на несколько мгновений. отдает - меньше половины. утром, минхо уйдет к себе, но пока он здесь и чан полон ничем необъяснимого света. все причины для радости в нем самом, сосредоточены в одной точке, как на полотне неизвестного авангардиста. чан гонит мерзкое чувство стыда хотя бы до утра. не дает ему нарушить трепещущее в груди пламя. минхо выигрывает свои плюс два процента у чонина ничего не отдавая взамен. - я действительно чувствую к тебе все то, о чем говорю, - чан пропускает между пальцами мягкие влажные пряди минхо, - ли ноу... минхо? минхо щекочет дыханием плечо, укладываясь чану на грудь. он пропускает все, что говорит ему чан. он пропускает завтрак. урок хореографии. только чонин не упускает из виду тяжелые багровые полосы на коже чана. и когда их взгляды пересекаются, чан осознает как далеко зашел в том, что сотворил. каждый новый день разрушает все больше, вырываются лоскутки из ткани реальности, а дальше дыра разрастается, расходятся края по две стороны под напором пальцев. чан знает, что должен создавать. сочинять музыку, писать лирику, скреплять их командную дружбу, создавать светлое и живое. в обрывках фраз, в чужих песнях, в отражениях зеркальных поверхностей легко потеряться тому, кто не знает куда идти. минхо приходит, чтобы целовать, но не для того, чтобы любить. верит ли минхо признаниями, когда на деле чонин получает вдвое больше лидерского внимания и заботы? минхо крадет поцелуи, что наслаиваются друг на друга как годовые кольца деревьев. чан крадет часть чонина. но чем чаще он целует минхо, тем сильнее чан уверен: он убивает веру команды в себя, уничтожает принципы, которым следовал долгие годы, и если не остановить это все, первым рискует быть разрушен именно чонин. у чана всего две проблемы: минхо и чонин. и решить их кажется невозможно. с одной он не знает что делать сам, а другая крутится под ногами и просит взять все, что дают. - может ты их, ну...., - джисон рисует в воздухе шары и спирали, подбирая слова к тому, что не удается объяснить. - ну? - чан стучит ложечкой по краям чашки, хотя уже несколько лет как не добавляет в чай сахар. чашку он ставит на стол, поверх чистой белой поверхности. отчаянный контраст его душе. - ну по-разному их любишь. чонин для тебя ведь значит совсем не то, что минхо, - находится джисон. он садится напротив чана и заглядывая ему в лицо, скашивает глаза еще больше. чан делает глоток и отставляет чашку подальше. - разве любовь бывает разной? ты просто любишь, без остальной рефлексии. это ведь чувство, а не какой-то набор финансовых вычислений: прибыль разделить на затраты и умножить на сто! джисон задумывается, а после щелкает пальцами: - вообще-то звучит не так уж и глупо. если прикинуть, сколько ты потратил времени на минхо и сколько он тебе вернул, то ваша любовь равна... 0, 001 процента! - смешно. мы даже спали... однажды. - 0,001 процент. я учел тот нелепый случай. джисон оказывается воодушевлен, оказавшись в среде понятных ему образов. - он не был нелепым. прекрати! ли ноу... с ним прекрасно. - может быть, но не постоянно. в отличие от чонина. посчитаем проценты здесь? - смешно, - чан повторяется. устало машет рукой. - считай что хочешь. я пытался сказать, что у любви нет формулы, а ты взял за основу простейшие продажные расчеты. - вот так и оказалось, - джисон разводит руками. он отбирает чанов чай, который уже начал остывать и отхлебывает сразу половину. чан впрочем понимает, что чай только повод задержаться с джисоном на кухне. ему катастрофически необходимо вырезать из себя все происходящее. услышать что он последний кретин и узнать, что выход все-таки есть. а джисон дальше гнет свои теории, - все говорят о какой-то химии, а всего-то нужно было учить в школе математику. - слушай, гений, я пришел пострадать и выговориться, а не выстраивать кривую своих отношений. - кривую, - джисон тянет согласные и кажется готов начертить целый график с просчетами, возможными плюсами, минусами и рисками. чан просто сдается. - мне нравится чонин. и по твоей теории у меня выйдет..., - чан загибает пальцы, жует губы, а джисон весь сияет и чуть ли не кричит. - тут даже высчитывать нечего! ты вообще видел как он на тебя смотрит? чан видел как чонин смотрел на отпечатки минховых губ. и что удивительно, чонин не ударил ни самого чана, ни минхо. не разревелся и не попросил больше так не поступать. наоборот, пришел сам через какое-то время, и сел к чану на колени прямо во время прямого эфира. и вечером, когда все уставшие и дороги перед собой не видят, чонин идет рядом и сияет. и не просит, главное, прекратить. не жалуется. терпит и чего-то ждет. - он такой мудрый иногда, - отвечает чан, и джисон кивает, догадываясь что имеет в виду чан. - так последуй его примеру, чан? он же тебе всего себя отдает. ты же не думаешь, что ему не больно? чан связан с еще восемью парнями, - друзьями!, - музыкой, мечтами, бытом. и каждый хочет, чтобы эта дружба, стабильность так и осталась настоящей. чанбин начинает смотреть волком на всех и на чана тоже, когда шуточки минхо становятся все гаже. - ты мелкий ростом, а умом как чонин иногда, - минхо бросает полотенце. у них просто не ладится связка и после выматывающей недели нервы сдают от любого шороха. - эй, - предупреждающе рыкает чанбин. - делимся на две команды, - предлагает чан, - кто в себе уверен идет заниматься песней, те кого я назову, остаются и гоняют хореографию с минхо. чанбин закатывает глаза. - хён, - подает голос феликс, - а можно мне сейчас песню, а хореографию я потом сам? утром проверите меня. чан пожимает плечами. к феликсу нет претензий. но следом поднимается и чонин: - и я тоже... можно? - нельзя, - отрезает минхо, вперед остальных, - ты вообще ни одного движения не делаешь правильно. - но, - чонин растеряно оглядывается. чан поджимает губы, возразить нечего, - я потом с феликсом... - феликс не научит как минхо, - поддерживает джисон, - чонин, вокал подождет. чонин кое-как терпит пока их с чанбином гоняют до изнеможения. чан совсем не собирается его игнорировать, но в том, что послушать пение чонина, вынужден отказать. и домой они идут не вместе: у чана еще бит не закончен и аранжировкой давно пора заняться. а дома ждет ураган. чанбин не милый мальчик на самом деле, он настолько же злой, как и талантливый притворщик. - знаешь, меня бесит даже не наглость минхо, у хенджина ее столько же и я привык, - начинает чанбин сразу, с порога, пока чан снимает кроссовки и пихает их в угол, - но ты! либо ты любишь их одинаково, либо не любишь никого! - это же не математическая формула, - оправдывается чан, - я не могу... не знаю как выбрать. - а ты попробуй, - зло советует чанбин. - есть, знаешь, много теорем. или я тебе должен учебник подарить?! можешь у чонина взять, кстати, успокой его заодно. внутри чана все давно поросло, обвилось колючими ветками шиповника и лезет дальше, сквозь кожу, через губы. чанбин четко дает понять где и в чем чан был не прав. потому он прямо к чонину. а тот находится на его кровати, свернувшийся в клубок и подушку обнимает. чан ложится рядом. - не расстраивайся. чонина, не нужно грустить и плакать. - я не плачу. глаза и правда сухие, но красные. и рот - маковый цвет, - испуганный, спрыснутый сладким сиропом, а внутри темнота, бездна. - поцелуй меня, хён. и все. ни грусти, ни плохих мыслей. чан как губка - вбирает их в себя. если развеять их и дальше, выдуть словно из дымохода, ведь внутри и без того пепел. а чонин светлее самого яркого солнца. и обиды больше нет, только забота: - тебе бы отдохнуть, хён. ты ведь только пришел? хочешь посижу с тобой, а ты спи? чан кладет голову на подушку, обнимает чонина и его охватывает вечное чувство, у которого нет логики и решения. - я тебя люблю, чонина. чан засыпает будто на целую вечность. по утрам звенит будильник, их будит менеджер на рассвете, кто-то готовит еду на кухне, слышится шум и топот ног. чан помнит бесконечные камеры, а названия шоу путаются. чонин сидит у него под боком, чонина можно обнять и он смеется, показывая брекеты. и становится даже как-то хорошо и спокойно, пока... ...минхо приходит и толкает в плечо. - эй, вставай. ну или пойди и ляг нормально. ты совсем себя загоняешь, кристофер бан. чан спит. он смотрит на часы и понимает, что лег около часа назад, когда уже светало. вырубился в одежде как был, а тут его находит минхо. и все затишье и покой сменяются мерзким и скользким ужасом. так бывает: открываешь глаза и понимаешь, что сегодня не простой день. чан опрокидывает минхо. серьезно смотрит в лицо: - минхо, мы же взрослые, давай решим это. минхо ничуть не изменяет образу стервы и презрительно хмыкает в ответ. чан впрочем понимает. - спать с тобой не было взрослым и обдуманным поступком. - а с чонином ты спишь, сознательно все взвесив? язвительность минхо иногда в тему. кто-то должен обличать, разрезать заживающие раны, хотя бы для того, чтобы увидеть - внутри осталось ещё немало крови. чан пытается вспомнить как это началось и почему ему ни разу в голову не пришло разорвать их отношения - если бы это была хрупкая сухая ветвь, переломить которую движением двух пальцев и справится любой ребенок. чонин приходит сам и прогнать его значит обидеть так, что он сломается. единственно хрупкая ветвь здесь - чонин. и весь этот стыд и вина: за любовь к минхо, за чувство того, что нужен как воздух, за собственные ошибки и неверные приоритеты - все из-за чонина. - болит? минхо бывает нежным, он понимает и поэтому чана так неудержимо тянет к нему. потому что на самом деле, минхо с ним больше, чем наполовину. но никогда до конца. - мне жаль, - минхо целует. такой влюбленный. желанный. горький. - я больше ничем не могу помочь. минхо гладит по груди, и прижимает ладонь к сердцу. и чан просто накрывает ее своей. еще никогда он не чувствовал себя таким ничтожным, и таким цельным, как сейчас. чан действительно открывает учебники чонина, читает формулы, фамилии математиков, теоремы. кому и что он должен доказать, если чувства все в нем и любые вычисления так глупы против воли сердца? наука заведомо проиграла. совесть запятнана, а советы друзей - не дают результатов. только он сам себе судья и палач. только он сам должен сделать выбор. и любой вариант будет неверным, потому что нельзя любить двоих. чонин приходит вечером. осторожный и почти незаметный. он ложится рядом и едва ли не дрожит: боится, что чан прогонит. чонин хрупкий и серьезный. серьезнее, чем всегда. кровать гнется, тонет день, прошлое, становится вспышкой воспоминаний; время строить будущее, принимать неправильные решения, потому что правильных не существует. - я не знаю почему на фортепиано восемьдесят восемь клавиш и больше половины белых, чонин. просто, понимаешь, так устроен мир. каждой ноте - звук. и чтобы было гармонично, нужны именно такие клавиши. чонин улыбается. он понимает. даже если не находит это столько же трагичным как чан. в конце концов, чонин влюблен и для него все просто и понятно: кроме чана, никого больше. - хён, ты меня хоть немного любишь? - не немного, чонина. я сильно тебя люблю, - чан трогает его челку. губы. улыбается в улыбку с брекетами. и выдыхает. - сильно? это где-то на пятьдесят процентов из ста? - почему только пятьдесят? - потому что на остальные пятьдесят, ты любишь минхо-хена. чонин непосредственный в своей чистоте и чан решается на то, к чему шел так долго: - нет, милый мой, нет, чонина. думаю, где-то... пятьдесят два? но когда мы проснемся утром, я обещаю, что буду любить тебя больше. а следующим утром - еще больше. - а потом еще? - восхищенно тянет чонин. он складывает ладони вокруг чановой и глаза сияют. и от этого гниль в душе проходит, словно к ней прикладывают противоядие. словно, вот она магия, а прочее было чьим-то наваждением, злым заговором. - еще. пока не дойдет до ста. - а дальше? - а дальше, у тебя буду весь я, идет, чонина? - да, - чонин по-детски жмурится, он тараторит без умолку, веря без сомнений в данное ему обещание, - я бы хотел этого больше всего. но даже если у меня будет всего лишь пятьдесят два, я буду счастлив. хён, ты знаешь, мне кажется, я не всегда понимаю о чем ты говоришь, но всегда слышу тебя. поэтому, даже если ты любишь меня немного, то все хорошо. главное ведь... это даже больше половины! чан целует нос и щеки, и веки чонина. он должен любить ровно настолько, насколько чонин отдает ему себя, а значит никаких серединок. утром прибавится еще два процента, а после - четыре, потом еще десять. чан действительно любит чонина. только бы крис не любил минхо.