52

***

Джисон прячется в зеленоватый капюшон, натягивая по самые брови. Завязки болтаются беспорядочно. Хенджин расправляет их, чуть оттягивая по сторонам скукоженные края: — Слишком туго же, — заботливо ворчит он. Улюлюкает как Минхо со своими котами, хотя сам - наглое животное. Чанбин стойко держит лицо, наблюдая "пейзаж". Капюшон отбрасывает легкую тень на глаза, лежит волной. Хенджин еще и челку поправляет и гладит. Хан послушно всхлипывает и оставляет как есть. Настроение как раз такое, чтобы спрятаться, но заботливые хёны не упускают из виду. Вредный до Джисона Чонин поглядывает без обычной издёвки, а с явным пониманием. Джисон немного дремлет, умостившись на Хенджине, справедливо решив, что иногда и из него можно сделать подушку. Подушка через полчаса начинает ворочаться и просить отпустить его в кроватку. — Ну, Хани, мне тебя что ли нести? Хенджин на самом деле лось и ему не слабо. Но здесь уже чанбиновых сил не хватает. — Давай, топай, я сам с ним. Чанбин жалеет, что не подошёл первым к Джисону. Что не он стал для Хана плечом, на которое он может опереться. Не только в тот момент, когда слёзы катились из чудесных ярких раскосых глаз, и не когда Хенджин на полставки поработал кроватью. Чанбину жаль, что с Джисоном может оказаться кто-то другой, в них он находит поддержку, а Чанбин — далёко, ни обнять, ни дотянуться. Хенджин оставляет после себя горящий ночник, пустую тарелку и несколько потерявшихся ягод на ней, сонного Джисона и насмешливое: — Позаботься о нём, хён. А то знаешь, у меня так-то неплохо получается. Получается завидно хорошо. Настолько, что Чанбин боится упустить Джисона навсегда. Чанбин садится на пол. Подбирает ноги, упирается подбородком в колени. Остро давит между каких-то косточек, названия которым не знает. Свои школьные уроки он прогуливал, как иронично, с тем же Джисоном. С Чаном тоже бывало, но сейчас это абсолютно не важно. На диване сонный Хан подтягивает ноги, сворачиваясь в пушистый комок очарования. Кто посмеет его будить? Уджин знаками намекает, мол, давай на кровать отнесу. Ему тоже не слабо. Он еще Чанбина на другое плечо закинет, если тот вырубится или будет капризничать. В комиксах его бы гордо обозвали: «Этому городу больше не нужен герой, у нас есть Ким Уджин». Уджин на своей помощи не настаивает. Бросает в Чанбина плед, перед тем как оставить аж до следующего утра: — Укрой его хотя бы. Второго нет, так что… Ложитесь спать лучше в комнате. Совет хороший, но будить Джисона… Чанбин с опаской прикрывает его пледом. Нечто шаткое, прозрачное, что легко разрушить от неверного движения. Сон? Чанбин как будто начал строить это только сегодня, когда крепко прижал Хана к себе с единственной мыслью: вот так правильно, так только и нужно. Маховик времени, с поправкой на возможность изменять прошлое, стал бы лучшей находкой. В голове Coldplay поют неоптимистичное: «Take me back to the start». Чья-то тяжелая рука, скорее всего, собственного сожаления, давит, сминая тяжелым прессом черепную коробку. В глубокий сон Чанбин погружается быстрее, чем сам это предполагает. * Утро ветреное: дует из приоткрытых дверей и окон. Кто-то уже прошелся по гостиной, но не посмел разрушать воздушный замок, отстроенный за ночь. Чанбин просыпается за несколько минут до пробуждения Джисона. Успевает размять затёкшие конечности, хрустит шеей. Плед не укрывает, а свисает с края дивана едва ли заползая на хановы пятки. Чанбин осторожно вытягивает за угол, но бесполезно: хрупкое волшебство рушится утренним солнцем. Джисон потирает глаза кулачками, совершенно по-детски. По-хорошему бы уйти, не показывать Джисону свое лицо. Зачем? Этот светлый мальчик будет удивлен… Но удивляется Чанбин, когда слышит хриплое тянуще-сонное: — А ты, правда, всю ночь со мной сидел, Чанбини-хён? Чанбин не так, чтобы садится, а падает, оседает прямо у джисоновых ног. Все становится на свои места. Вот он с мягким куском пледа, укрывает — отдает пока еще крошечный минимум своего тепла, а хочет больше — хочет все. Чанбин кладет ладонь на колени Джисона. Кладет голову поверх и зажмуривает глаза, едва ли не молится. Но раскаивается. — Прости. Символично сидеть так. В ногах самого светлого ангела. И Чанбин бы сказал это все вслух, но кроме одного слова больше не может выдавить. Хан не должен прощать. О нем действительно заботится Хенджин. По сто комплиментов в день. Его согревает Минхо, кормит и развлекает. Чан едва ли на руках не носит. Когда Джисону нужен был Чанбин, он отвернулся. А теперь: — Прости, Хани. Время безжалостно молчит. Утро выжигает слишком ярким светом, слепит в наказание. Солнце тянется к Джисону, никак не к Чанбину. — Если бы у меня был хоть один крохотный шанс… — обрывает Чанбин сам себя, мысленно называя и дураком, и последним глупцом, что когда-то прогнал. Знал, что мог сломать Джисона этим, понимал, что нужен как друг и советчик, но даже так не смог. — Я просто не имею на тебя права. — Не имеешь, — соглашается Джисон. И мягкими ладонями в волосы. А губами к макушке, к вискам и глаза снова влажные. Только это заставляет подняться снова и крепче прижать к плечу. Обнять так, чтобы уже точно — никому. Никогда. — Но даже если так, — хлюпает носом Хан. Щеки краснеют, а губы сладко алые. Чанбин не знает куда девать взгляд. — То… я разрешаю. Тебе все можно. Чанбин собирается добиваться полного прощения. Один процент — в первом поцелуе, — он заслужил. И второй тоже, когда Джисон смеется сквозь слезы. И все это для Чанбина. * С Джисоном то легко, то сложно. Он рядом двадцать четыре на семь, он в соседней комнате, в очереди в душ, в студии. Плотнее воздуха, заполняет лёгкие прозрачным и жизненно необходимым. Рядом с Джисоном — Минхо. Привычно поддерживает, когда Хан несётся через пять ступеней, ловит на последней. Нет, Хенджина Минхо тоже ловит со всяких лесенок, и Феликса пытается развеселить, а Чонина накормить ранним утром, перед школой. В Минхо не иначе Мать Тереза вселилась, такой ко всем добродетель. Чанбину сложно. Джисон - улыбающееся солнце, перекатывается по коленями Минхо, и Чанбин здесь даже не третье колесо, а в принципе не нужен. С ним не разговаривают минут десять. Все это время Джисон смеётся над шутками Минхо и рассказами о его младшем питомце. Какие блять котики, хочется спросить Чанбину. Ты их даже не любишь. Единственное существо, которое подпустил — собака Чана. И то орал на всю Австралию, что она блохастая. Хенжинову псину и вовсе назвал чухуёй, и скукуризив лицо, не стал трогать. А потом Джисон смотрит своим особенным взглядом, почти круглыми глазами (у Чонина научился жалобные морды строить?). Мир вращается медленнее, Чанбин хочет остановить, замедлить время и подарить Джисону абсолютно все. — А мы в студию пойдем? Хочу, чтобы ты послушал то, что я вчера написал. Там-то все хорошо, но знаешь, надо проверить как части сочетаются… В том, что у Хана получилось хорошо сомневается только Чонин и то из вредности. Чанбин гордится каждым звуком, каждой строчкой произнесенной губами Джисона. В темной студии эти мягкие губы и сладкие звуки, что с них слетают, Чанбин сцеловывает целых двадцать минут. Он впечатывает Джисона в стену, задевает ногой стол и Хан смеется ему в рот. Отстраниться не дает, давит сильнее на макушку. Целует и смеется, дурачится, щекоча шею. Отлипает от стены так удачно, что Чанбин пользуется моментом и накрывает ладонью подтянутые ягодицы. Хан ойкает, издает возмущенный драматичный писк и больно щипает за бок. — Чего? — Чанбин хрипит в ухо, рук не убирает. Такое сокровище досталось, куда упускать. Джисон что, играется с ним? С трудом верится, что у него раньше никогда такого не было. — А не рано ты от поцелуев перешел ко всему остальному? У Чанбина аргументы припасены, но яркий свет заставляет отскочить на полтора метра вверх, то есть на весь свой рост. Чан ржет без скромности, замечая алые губы Хана и потирающего бок Чанбина. Ржет и усаживает за работу, как бы ни хотелось не. С Джисоном то легко, то сложно. Он никогда не против целоваться. Лезет к Чанбину в душ, отпихивая Сынмина и закрывает двери на защелку, чтобы торчать в душной полной пара комнатке полчаса, пока остальные тарабанят уже совсем не шуточно. — Чанбин вылил на меня зубную пасту, пришлось отстирывать, — Хан размахивает своей футболкой, когда выходит, заставляя Чанбина нервно грызть губы с внутренней стороны, потому что светить перед всеми оголенным телом — пожалуйста, а позволить Чанбину хоть немного потрогать его — нет. Джисон кусается и ворчит, и обещает не запираться больше вдвоем, если: «ты будешь такое вытворять, хён!» Со сцены хвастаться и в видео задирать кофту — проще простого. На Джисоне плотно облегающие штаны, удачно подчеркивающее все, что Чанбину не дают потрогать. Пока Хану просто, а Чанбин воет в плечо Хенджина. Тот непонимающе спихивает с себя безвольное тело. Чанбин как желе растекается, громко страдает, привлекая внимание. И яркая улыбка Хана бледнеет, меркнет весь свет в комнате. Джисон оставляет разговор с Минхо на полуслове и выходит, тихо прикрыв двери. — Хён, ты долбоеб, — заявляет Хенджин, прослеживая за Джисоном. — Я же тебе говорил, чтобы ты заботился о Хани! — Так я и! — Чанбин шлифует подбородок ладонью, можно подумать острее станет или мысль умная появится. Он пихает Хенджина в бок, — кто тебя материться научил?! — Ну так, — важно заявляет Хенджин, — мы с Чонином только недавно школу закончили… Понятно, кивает Чанбин. Ясно все, что они там учат в школе. Современные дети, которые не «тонким почерком в тетрадь», а наглые советы раздают и условия свои ставят. Чанбин оставляет комнату, на подкорке отмечая, что Чонин не матерится. Ему Чан как-то вычитал за ругательства, так мелкий больше и не пытается. Может с Хенджином в той же манере провести исправительную беседу? Заодно напомнить, что за Джисоном есть кому присмотреть, а то надоел намекать, не в теплое-холодное играют, не смешно уже. Хан находится у просторного окна, выводящий аккуратные циферки: «1». Свое имя? Рука опускается, обрывая полукруг. Собирался что-то дописать, а тут Чанбин. — Хани, почему ты ушел? Джисон дует щеки. Напихал туда обиды и едва ли не лопается от важности. Чанбин тычет пальцем. — Улыбнись? — А если нет?! Он отворачивается к окошку и быстро дорисовывает к своей единице девятку. Вот оно что, собственный трек. Сколько бы Чанбин не говорил, что ему эта песня не очень, но на самом деле он гордится Ханом больше, чем собой и даже больше, чем Чаном. — Я люблю как ты смеешься. Чанбин оборачивается по сторонам и пока вокруг ни души смазано целует все еще надутые щеки. Ставит Джисона в проем, чтобы их не увидели случайные люди, чтобы свои так сразу не нашли, и там уже крепче губами в губы, выпивает обиду, просит прощение. Места мало и Хан весь тянется ближе, за шею покрепче, хоть и не зря занимался, а талия тонкая, сам тощий. Уже не мальчишка, а иногда кажется сущий пацан, лет каких-то двенадцати. Правда языком лезть в чужой рот явно не вчера научился. Завыть хочется снова, но вместо этого руки сами тянутся к заветной точке. Первые секунд десять Джисон не брыкается, а молча позволяет поглаживать круглые и мягкие — Чанбин распробовал и вошел во вкус, — половинки. Поцелуй разрывает только, и гордо сдувает взлохмаченную челку: — Тебе больше нравится мой смех или моя задница?! Столько неподдельной обиды в глазах при этом. Чанбин жалеет, что дал волю рукам. Нравится-то ему все, а сказать стыдно. — Ты же у меня такой единственный, — неловко начинает Чанбин. Хан смотрит большими и ясными, ждет наверно, если не романтической чуши, то каких-то честных и сентиментальных слов. Хочется выдрать на голове волосы, гениальных комплиментов на ум не приходит. И что теперь, Хенджин лучше него справляется? Да хоть бы и Минхо. Тот на них тренируется, а после о кошках заботится, как гордый отец. Скорее всего папка с фотографиями котов у него в телефоне называется «Любимые дети», а фото с ними — со своей группой, — «Хочу, чтобы они потерялись» или «Надоедливые лузеры». Фотографии Хана где-то посредине: «Так и быть этот пусть остается, но котов я люблю больше». Что в принципе приравнивает Джисона в глазах Минхо к божественному статусу. О том, в какой папке лежат фото Чанбина знать не хочется. — Задница у меня тоже единственная, — с легкой усмешкой напоминает Джисон. Простил? Он теребит воротничок чанбиновой футболки и потупив взгляд сообщает, — и я только тебе разрешаю… это вот все…трогать. Идиотом Чанбин себя чувствует еще с неделю. Как можно было не догадаться, что его Хани настолько его, что такие интимные вещи впервые. Через две — Чанбин начинает радоваться. В ванной они запираются все чаще, и раковина жалобно скрипит, в очередной раз не выдерживая веса. — Мы ее доломаем, — Джисон продолжает упираться о твердую поверхность и от Чанбина ни на шаг. Смелеет настолько, что сам задирает краешек чанбиновой домашней майки, цепляет пальцем бедренную косточку, пуская по коже разряды. Запираться вот так с Джисоном чревато, о чем Чанбин сообщает, оставляя на плече багровый след. И в какой-то момент отпуская все тормоза. Им барабанят в двери всякие Хенджины, а Чанбин спускает хановы штаны до колен и абсолютно ничего не слушает, кроме щекотного дыхания в ухо. Джисон задирает голову, открывая больше места для поцелуев. Горячий и мягкий, как пластилин. И красивый, заново понимает Чанбин, чувствуя дрожь в коленях от слишком сильного возбуждения, от ярких чувств, что вспыхивают и горят. Мгновенье скоротечно, удовольствие сильное, быстрое, а губы влажные, поцелуи вязкие, важные. Джисон весь дрожит и Чанбин, обнимает его, вытирает живот футболкой (нужно соврать, что испачкал пастой). — Хани, знаешь, я в тебе все люблю. Ну типа ты спрашивал про смех, и про задницу… Так вот, я решил. Ничего не могу поделать, когда ты весь идеальный. Тупее признания придумать не получается, Чанбин довольствуется тем, что есть. Тут уж чем богаты, а за мозгами — это к Чану или Уджину. Почему-то кажется, что советы хёнов еще пригодятся в других важных вопросах, так что ответственность за признание Чанбин берет на себя. Джисон сопит, кусает в руку, и смотрит полным обожания взглядом. Наверно, понимает, и соглашается, и разрешает тоже. Ну, решает Чанбин, на днях надо выловить старших, у тех свои мелкие чудовища счастливые ходят, чем он хуже? И изолировать Хенджина с Минхо, например, запереть в одном шкафу. Джисон громко смеется, слыша эту идею. Чанбин обожает его смех.