52

***

— Слушай, а когда Джисон вообще успевает в качалку ходить? Чонин с утра такой умный, что хоть гайки прикручивай и жалуйся Чану, что «воспитал мелкого, теперь не заткнешь». Чонин тему не развивает. Накидывает пиджак, чмокает сонного Чана в завитки на макушке и бежит на занятия. Через десять минут ураганом проносится Сынмин с криками о том, что менеджер заедет уже «прямщас», а у него зубы не чищены: — Хенджин, вылазь из душа, срочно! Мне на предзапись в десять, тебе в двенадцать. Еще наполируешься! Чан немного просыпается под конец гневной речи, меланхолично крошит лапшу под нервное кривляние Минхо, ставит кипяток. И спрашивает: — А где Джисон? Мы вчера рано пришли. — Ты хотел сказать: «сегодня»? Сегодня рано пришли. Минхо отпихивает Чана от плиты, и хихикая, берет на себя обязанности по кухне. Чанбин молча хлебает чай, раскладывает витамины в таблетницу, но ловит каждый звук. На столе растет число тарелок. Три. Чанбин судорожно считает, что тех, кто не завтракал на кухне двое, он сам не в счет. Секунд пять уходит на то, чтобы понять — Минхо готовит еще и на Хенджина. Миленько. Все эти завтраки друг другу вызывают чувство зависти, когда свою ситуацию иначе, как ебанутой романтикой и не назвать. В общем, какой парень, такая и романтика. Чанбин грозно сербает из чашки и подключается к разговору: — Джисон еще спит? Кипяток поднимается облачком из тарелок, Хенджин хлопает дверью душа и с визгом несется мимо, оставляя влажные следы. Он впечатывается в Минхо и по-ребячьи прилипает к его спине. Чанбин слегка вздрагивает, когда слышит недовольное шипение: — Ты. Весь. Мокрый. — Но Сынмин меня выгнал…. — Ты. Намочил. Всю мою одежду. Шутки ради хочется понаблюдать и узнать полетит ли в Хенджина горячий рамен или обойдется, но Чану скорее всего не смешно (или он слишком беспокоится за ранимую психику Хенджина). Он окликает и призывает не ругаться, забирает свою порцию и подвигается, чтобы за стол влезли все. Спохватившись, достает телефон. Наверняка, чтобы разыскать одну треть их острого трио. — Я не знаю сколько спал Джисон, — наматывая лапшу на палочки, сообщает Минхо, — но он свалил еще до вас. В качалку, — Минхо пожимает плечами и сует палочки в рот Хенджину. Чан ласково угукает и быстро закидывает в себя порцию побольше. Кажется, за одной пачкой последует другая, а выяснения по поводу несравненного Хан Джисона закончены. Поторчав в комнате минут пять, Чанбин и сам собирается в зал. Зря что ли Джисон там скучает? Без него. Удивительно оказывается то, что когда Чанбин приходит, никаким джисоновым духом в радиусе всего здания и не пахнет. Тренер здоровается и палит ситуацию без дополнительных вопросов: — Заходи, Чанбин, ты сегодня первый. — Неужели? — глаз нервно дергается не то от негодования, что Джисон пропал в принципе, не то от обиды на Минхо за дезинформацию. — Уджин через полчаса записан. Будешь разминаться пока сам или пойдем по привычному графику вместе? Дурной энергии в теле достаточно, и Чанбин собирается приложиться к ближайшей груше. Но любопытствует, выдавливая улыбку: — А Джисон разве не придет с Уджином? Джисон оказывается записан на черт знает когда, и Чанбин с яростью выбивает пыль из груши и подозрения из головы аж до полудня, пока не звонит Чан и не говорит, что «есть трек к новому альбому на обсудить, тащи свою дарк-задницу в студию, мы с Хани уже три версии записали». О том, где пропадал Джисон ни слова. Работа утомляет, и глядя на запавшие щеки обычно доброго Джисона и непонятно какой энергией питающегося Чана, Чанбин понимает — с них хватит: — Так, острые парни, слова я завтра по пути на радио напишу, — решает Чанбин, закидывая биты на телефон, — а сейчас валим домой. — Ну, хён, дай мне пятнадцать минут. Ты же знаешь, я сейчас быстренько накидаю… — Может, ты хочешь потратить пятнадцать минут на меня? Перед тем как отрубишься по пути в душ, — Чанбин использует два главных оружия: недовольный взгляд из-под болтающейся челки и обиженный голос. Чан хихикает на фоне и сверившись с дедлайнами, решает за всех: — В принципе, один трек у нас готов полностью. Я дома еще поработаю над новым. Да, погнали уже. — Супер, — Джисон кидается к вешалке, стремительно влезает в худи и выбегает в коридор, — погнали. Я тоже дома поработаю. Чего встали? Хён, догоняй, ты ж домой хотел. Пятнадцать минут, все дела. От стыда уже горят уши, а Джисону хоть бы что. Внес себе Чанбина в расписание на вечер и не скрывает ничего. Он запрыгивает на плечи Чанбина уже после ужина, сообщает, что устал и: — Отнесешь меня? Ты же сильный! Я тебе говорил, хён, ты такой крутой? Не такой, как я, конечно, но сегодня, так и быть, я устал, я сдаюсь. Аккуратно потолок, ну, Чанбин, осторожнее! Тебе все равно, если я расшибу голову? Джисон трещит в ухо ту самую ебанутую романтику, пока его нелегкая тушка транспортируется в комнату. Сынминов вопль оповещает все общежитие, что начался вилайв с Дей6 и он открутит шею любому, кто ему помешает. — Сынмин! Ты приемный, тебя надо сдать в детдом, — Хенджин идет доставать Чана вопросами о том, не может ли их быть восемь, а Дей6 как раз таки шесть, как и задумано природой и агентством. Натыкается на Феликса и берет его с собой в качестве лишних ушей. Чанбин щелкает замком на двери, и подкидывает все еще висящего на нем Хана: — Ты не хочешь слезть? — Нет, — Джисон покрепче обхватывает шею. Примерно так выглядит удушение от любви, хрипит Чанбин, сбрасывая свою ношу на кровать. Хан ржет, перекрикивая лайв Сынмина. Закрытая дверь спасает от попадания в них чего-то тяжелого. Возможно, горшка с цветами. — У нас нет цветов, — припоминает Чанбин. — А как же я? — Джисон изображает с помощью рук подсолнушек и степени его идиотизма, щедро приправленного бесстыжим соблазнением, остается только удивляться. Хан трется бедром, стреляет глазами и притворно-сладко выпрашивает комплименты. Интересно, прикидывает Чанбин, а у них будет ну как-то нормально? Чтобы свидания и проводы домой, чтобы без бешеной толпы за стенкой и фоновых криков в стиле: «Сынмин, сделай тише, я уроки делаю!», «Кто джойстик кинул за диван? Сейчас сами отмывать будете!» «Минхо-хён, ты чо такой грозный? Я ж пошутил! СпасИТЕ!». Джисон ворчливо стягивает футболки: свою, потом чанбинову. Заползает на колени, и Чанбин искренне радуется, устраивая ладони на чужой мягкой заднице. О чем и сообщает вслух. — Комплименты у тебя уровня интернет-пикаперов, — фыркает Джисон, зацеловывая шею. Как у него получается болтать и целовать, Чанбин за последний год, так и не понял. На случай тишины, у него припасено несколько методов, но пока еще рано использовать эти приемы. Он вжикает молнией и лезет под белье, когда до него доходит: — Откуда ты знаешь про этих тупых пикаперов в интернете? Хани, я чего-то о тебе не знаю? — Ты только что назвал себя тупым, Чанбини. «Хён», хочется на автомате исправить Джисона, но он подается в ладонь и крепче сжимает пальцы на плечах. По шее стекает капелька пота, заманчиво приглашая попробовать горячую кожу на вкус. Чанбин не отказывает себе в удовольствии, тем более, что и Джисон за секунды млеет в его руках от таких действий. Он шипит, ерзает, запрокидывает голову, негромко, но бесстыдно стонет и позволяет доставлять себе удовольствие. Наблюдать за тем, как каждое движение приближает к сладкому пику. — Я сейчас расплавлюсь, распадусь на атомы, и сгорю, как спичка, Чанбини. Когда ты стал таким? Ужасно хочу тебя! — Всегда таким был, — ворчит Чанбин в ответ на пламенные признания в свой адрес. Джисона он нехотя передвигает со своих колен на кровать, и спускает собственные штаны. Так-то тоже хочется получить свою долю приятных ощущений. Неприятная новость настигает слишком быстро, когда Хан сообщает, что, во-первых, пятнадцать минут уже истекли, а они еще только разделись, значит, надо заканчивать по-быстрому, а во-вторых, он к чему-то серьезному не готов. — Чего? — А ничего! Давай, развернись, у меня руки не из жопы, извини за каламбур, я сейчас сделаю так, что еще просить будешь! Чанбин обижается ровно до того момента, пока мягкая челка не начинает щекотать низ живота, а губы плотно не смыкаются на члене. С Джисоном все хорошо, все правильно. Но предлоги о том, что времени нет выглядят сущей глупостью. Хан лениво собирает одежду, зевает, сверкает удовлетворенной лыбой и целует в щеку: — Все, я дописывать трек и спать. Отпускать не хочется. Чанбин любит нежится после близости, и Джисон на самом деле тоже никогда не против повалятся на плече, шепотом продолжая традицию стремных комплиментов и сомнительной адекватности признаний на фоне скачущего оленем Хенджина, угроз Минхо, кривляющего всех по очереди Феликса и желания Сынмина удавить всех, кроме «Вонпиля-оппы». Только Уджин нормальный человек, напрашивается логичный вывод. — Ты можешь остаться. Джисон еще долго и со вкусом целует губы, параллельно объясняя, что нет, не может, и что Чанбину тоже пора выпить витамины и спать. — Придурок. Я что старый дед? — Ну, сказать тебе честно?! Джисон со смехом и одной натянутой штаниной вылетает в коридор.

***

Утро приходит с басом Феликса что-то доказывающего Уджину. Почему они двое встали в какую-то тупую срань, Чанбин спрашивает вслух. И получает наглую ложь: — С Джисоном в качалку идем. Прогрузка информации занимает минуту. Еще одна уходит на то, чтобы составить план. Джисон ни в какую качалку не идет, зато все нагло врут Чанбину. Прикрывают! Никому не говоря ни слова, Чанбин решает проследить за толпой юных лжецов. Он сваливает раньше всех под предлогом похода в магазин, студию и тренажерку одновременно. Верит ему только Хенджин, у которого в глазах читается восторг и полное отсутствие проблесков разума. Чанбин жалостливо треплет его по волосами, но приметив адское пламя со стороны Минхо, вылетает за порог, забыв завязать шнурки и хоть как-то обдумать дальнейшие действия. По началу все складывается удачно. Джисон выходит из общежития с Феликсом и Хенджином. Они сворачивают в соседний квартал, приходят в неприметную кафешку, о которой сам Чанбин знать не знал. Скрываясь за стеной ближайшего дома, видно, как приносят скромный заказ из кофе, как Джисон с кем-то говорит по телефону, а после радостно выбегает и кидается на шею непонятному типу в черном капюшоне. На серый асфальт сначала падает обнаружившийся в кармане чек недельной давности, потом приседает сам Чанбин. Желание подойти и вмазать стремному типу тормозит только мысль о том, что людей бить нельзя (хотя Минхо считает, что можно), и о том, что он известная популярная личность, и еще немного, что у Джисона должно быть хоть какое-то объяснение. Внутрь Хан возвращается с большой коробкой, плотно замотанной скотчем. Коробка едва влезает в рюкзак, а тот явно тянет плечи: Феликс помогает, подкидывая за лямки. Хенджин заботливо застегивает кнопки на чужой худи, надевают на Джисона капюшон и что-то улюлюкает. Последнее остается в памяти телефона в виде десяти фотографий. Минхо озвереет, злобно ухмыляется Чанбин. Не одному же ему страдать. Наверняка главный кошара тоже в сговоре, так пусть видит, что его мужик без присмотра вытворяет. Квартал в сторону агентства трио проделывает легкой трусцой. Скрывшись у остановки, Джисон машет рукой и шустро ныряет в подъехавшее такси, оставляя своих сообщников. От досады Чанбин психует на секретность и, незаметно приблизившись, толкает в спину заговорщиков. Хенджин подпрыгивает на метр вверх, едва ли не выше ближайшего столба. Феликс верещит по-комариному, как будто и не басит в обычной жизни: — Чанбин! Господи! Охренел! Я чуть не скончался от испуга. — Копыта откинуть можно, — добавляет Хенджин, вытирая несуществующий пот с лица. — Чанбин-хён, — приходится рявкнуть и напомнить хоть бы некоторым австралийцам о правилах корейской речи. С другим нарушителем правил, воспитательная беседа пройдет в совсем другом русле. Второй раз отлинять с «у меня руки не из жопы, и вообще я гениально владею языком» у Джисона не прокатит. — Куда Хан уехал? И не врите про качалку, я знаю, что он туда записан только завтра! Плана на случай раскрытия не было. Хенджин пытается слиться со стеклянной остановкой, а Феликс проскочить мимо. Схватить его — нечего делать, взять в захват и сурово повторить вопрос — дело на две секунды, и вот несчастный вопит на весь утренний город: — Я не знаю. Ничего не знаю, хён! Это сюрприз к твоему дню рождения. Мы больше ничего не скажем. Я Уджину пожалуюсь! — А я — Минхо, — прибавляет Хенджин. — На твоем месте, я бы не рисковал что-то ему говорить, — коварно намекает Чанбин, милостиво отпуская Феликса. — Ну и цирк вы устроили. С общественного места смываться приходится дворами. Какие-то ребятишки и старушка из окна подозрительно провожают шумную компанию. Возвращается Джисон под вечер с тем самым рюкзаком. Набитым до верху, но уже без коробки. Чанбин проверяет все мусорники и не находит ее. Распаковал, значит, без свидетелей. Чан напевает Колдплей, предупреждает всех, что: — Айэни делает уроки, не шумите! Лыба у него такая блаженная, что из соображений сочувствия, хочется прислушаться. А из чувства вредности, Чанбин пересылает Минхо утренние фотки и с чувством выполненного долга, сматывается закрывать свои гештальты. — Хани, лапочка, заечка, — подкатывает Чанбин, отбирая у того планшет и усаживая ничего не подозревающего Джисона к себе на руки, — где тебя весь день носило? — Ой, сначала я… — лжец из Джисона неплохой. Годы проебанных занятий, подготовка к выступлению во время самого выступления. Чанбин даже не слушает бессмысленную болтювню, но дает немного времени на речь, пока дыхалка не сбивается. Джисон нервно ерзает, и пытается вернуть себе планшет, под предлогом работы. Жопой чует, что ждет неладное. Любимые булочки, как раз вовремя попадаются под руки. Чанбин с удовольствием поглаживает их, что, впрочем не означает, что разговора не будет. За стенкой раздается рассерженное: — Чанбин, ты не хён, ты мудила! Тоже мне друг! Минхо, поставь стул на место, — видимо Минхо красноречиво намекает на очередную оплошность, потому что через секунду Хенджин добавляет, — Минхо-хён! Хён! Блять кто-нибудь, объясните, почему, когда мы вдвоем так и без хёна можно, а теперь я за все косяки выгребаю! Джисон, это все ты! Джисон равнодушно ведет плечами и бубнит: — За «блять» сейчас тоже выгребешь. От Чана. Подскакивает Хан, приметив любопытствующий взгляд в свою сторону. Беготня по комнате, и раскидывание в стороны подушек создает такой шум, что в стену снова прилетает чем-то тяжелым. Джисон сдается только из чувства уважения к Чану и его недавним просьбам. — Ладно, я все расскажу. Что ты хочешь знать? Я не забросил качалку, вот посмотри, — и задирает футболку до шеи, открывая аппетитный вид на свое тело. Срочно подтерев слюни и мысленно напоминая себе быть серьезным и суровым, не поддаваться на явную провокацию, Чанбин ловит Джисона в объятия. Так он быстрее сознается. Бессмысленная информация о кафе и утренних копаниях Хенджина и Феликса чередуется с рассказом о доставщике в черном, который оказывается давним хёном из музыкалки, а еще знакомым Уджина. О том, что подарок спрятан в надежном месте, а еще часть подарка забирал у родителей, к которым нужно было быстро съездить туда и обратно. Все, что удается выдавить в итоге, звучит абсолютно тупо: — Серьезно, Хани, когда ты еще в качалку успеваешь ходить?! — И это вся твоя благодарность за мои усилия и беготню?! Ебанутая романтика, обреченно констатирует Чанбин. Джисон ради него на кусочки разрывается, чтобы успеть, а он в ответ такую ерунду морозит. Поцелуй выходит гораздо более чувственным и откровенным, чем планировалось, но даже и хорошо. Хан мгновенно тает и обвивает руками шею. Кусает через футболку, оставляя слюнявую точку. И тут же заявляет: — Никакого секса до дня рождения. Ты мне нужен…эээ, ну, погорячее! — То есть, сейчас я для тебя недостаточно горяч?! В комнату влетает взбешенный Сынмин с телефоном в руках. На экране у него «Вонпиль-оппа», наверняка смотрел по тысячному разу какое-то шоу. Двери даже не успевают закрыться, как появляется Минхо с джойстиком и тряпкой. И хотя игрушка все в пыли, тряпкой он кажется собрался не отмывать грязь. — Людей бить нельзя. — Мне этого не говорили, — мило и категорично заявляет Минхо. — Да и людей что-то не вижу. Вот на фоне две обезьяны. — Я подам в общество защиты прав животных! Спорить в принципе дело неблагодарное, и хотя Чанбин чувствует себя оскорбленным, но доказать Хани собственные возможности важнее, чем разнимать бешеных мемберов. У них есть лидер. Где он, кстати? Учит уроки с Чонином? Чанбин закидывает Джисона на плечо и гордо удаляясь, колко бросает: — Посторонись, женщина-кошка. Тряпка прилетает ему по спине. Ничего, думает Чанбин, футболку все равно снимать. Первый подарок на день рождения можно взять с Джисона авансом.