Кто опаснее: акулы или овечка?

Ночь. Полная луна освещала гладкие доски палубы, пуская по ним холодные блики. Судно еле заметно покачивалось на волнах, расправив белое парусное полотно. Легкий бриз задувал в открытые окна кают, в которых совсем недавно воцарилась сонная тишина. Полосатые шторки колыхались на ветру, приглушая яркий лунный свет, стремящийся скользнуть внутрь уютных комнаток. Несмотря на безмолвие, на яхте никто не спал, кроме малютки Миракл. День для нее выдался слишком бурным, и даже подростковое упорство не помогало побороть дрему. Во сне ей привиделся Каил. Он манил ее за собой, но сам лишь сильнее отдалялся. Миракл вертелась на кровати, пытаясь дотянуться до Каила. Ее длинные светлые волосы разметались по подушке, пухлое детское личико хмурилось, пышные бежевые крылья то и дело распахивались и обратно сворачивались в кокон. Миракл вовсе не была похожа на ту беззаботную хохотушку, которой бывает днем, отдавшись беспокойству за любимого старшего брата. Он часто задирал ее, иногда даже колотил, но она все равно изо всех сил закрывала глаза на его грубость и отчужденность. Каил был для нее кумиром, примером для подражания, самым дорогим и близким человеком на свете, поэтому она не раздумывая бросилась спасать его. Не только Миракл в лунную ночь беспокоил Каил. Кира стояла у распахнутого окна и отстраненно смотрела на бескрайние водные просторы. В бледных пальцах тлела зажженная сигарета. Синие волосы падали на лицо, но Кира не обращала на них внимания, лишь иногда нервно дергая уголком маленьких губ. Светло-серые, под цвет проницательных глаз, крылья в ледяном лунном свете отливали серебром. Кира рассеянно прижала сигарету к губам и с чувством затянулась. Ненадолго задержав дым в груди, она выпустила его тонкой струйкой. В закрутившемся на мгновение клочке дыма ей вновь почудились угловатые черты лица Каила. Она задумчиво смотрела на них, а затем, будто очнувшись, раздраженно выбросила недокуренную сигарету из окна. Кира мстительно хлопнула створкой окна, вышла из каюты, поднялась на палубу. Уставшие без движения шикарные крылья с длинными перьями с готовностью распахнулись и мощным взмахом выбросили хозяйку в темноту неба, обдав палубу сильным потоком воздуха. Темно-синие волосы чуть выше плеч казались почти черными и выделяли побледневшее от злости лицо Киры. Почему она снова думала о Каиле, об этой малявке? Его заносчивая манера говорить выводила из себя почти так же сильно, как и маленькая сестрица, вечно сующая нос в дела взрослых. Кира яростно потерла глаза, пытаясь изгнать образ Каила, его наглую ухмылку и опасный взгляд черных глаз, жесткие светлые волосы и коричневые крылья, заманчиво вздымающиеся при беге... Она отчаянно зарычала и камнем бросилась вниз, успев набрать приличную высоту. Холодный воздух ударил в лицо и пояснил мысли. Кира сосредоточилась и развернула огромные светло-серые крылья над поверхностью воды, задев их кончиками верхушки мелких волн. Сильный рывок выдрал пару перьев, вихрем унесшихся куда-то за спину, но Кира не обратила на это внимание. Она глубоко вдохнула и уже спокойно взмыла ввысь. На фоне полной луны маячил хрупкий силуэт. – Эффи?.. Темная фигурка повернулась к Кире. Тонкие монголоидные черты лица не дрогнули, когда Эффи еле заметно кивнула. Она неопределенно наклонила голову набок, отчего ее тяжелые отстриженные волосы прикрыли часть белого лица, после чего махнула слишком тонкой рукой и отлетела подальше от Киры, вновь обратив взгляд к луне. Со стороны выглядело так, будто круглый бледный диск безмерно ее интересует, но темные глаза смотрели отстраненно, не замечая даже работу светло-коричневых крыльев, поддерживавших ее в воздухе. Эффи всегда была молчаливой и спокойной, перекатывая в голове никому не известные мысли. Возможно, она вовсе ни о чем не думала, а просто наблюдала за миром вокруг нее. Так или иначе, однажды она все-таки выделила из окружающей среды одного человека. С того момента она замирала, разглядывая только Кая. Он не обращал внимания на странную дистрофичную девушку с глубокими темными глазами и необычайно тонкой белой кожей. Никто не ведает, когда произошел переломный момент. Просто в один день Кай подошел к Эффи и крепко ее поцеловал, несмотря на наблюдающих студентов университета, где они оба учились. Может, Эффи так и не сказала Каю и тысячи слов за все годы, что они вместе, да и сам парень не был разговорчив, понимая возлюбленную с одного взгляда или даже мысли. Единственная тема, которая заставила Кая подолгу говорить со свое избранницей, – болезненная худоба. Он водил Эффи ко всевозможным врачам, упрашивал есть питательную пищу, задаривал ее сладостями, но ничего не помогало. В конце концов Кай смирился и больше не предпринимал попыток вылечить анорексию Эффи, которая никогда той не мешала. Светло-коричневые тощие крылья изредка взмахивали, без труда поддерживая хрупкое тельце хозяйки, которая зябко обхватила тонкие плечи. Ей не хватало молчаливых, но безумно горячих объятий Кая, его сильного тела и любящего взгляда. По бледной скуле скатилась одинокая слеза, хотя Эффи не изменилась в лице. Она прикрыла глаза и стерла тонкими холодными пальчиками соленую влагу, представив на месте своих ладоней теплые и немного шершавые руки Кая. Никто не мог понять силу чувств, обуревавших вечно спокойную Эффи, потому и невозможно было судить, как страдала она в одиночестве. В каюте, абсолютно идентичной каюте Киры, сидели друг напротив друга две девушки. Они были отдаленно похожи не столько внешностью, сколько стилем одежды и поведением. Хамоватая улыбка, развязность и, в большей или меньшей степени притягательная, наглость. Они вполголоса разговаривали, не забывая, что за стеной спала Миракл. Наконец одна из них не выдержала, встала на ноги и отошла к окну. Ее темно-красные крылья раздраженно распахнулись, а черные волосы эффектно разлетелись от порыва бриза, хлынувшего в окно. – Марианна, хорош метаться, – протянулся с кровати ленивый голос, – ты своими каблуками всю яхту разбудишь. – Сама-то! – Взгляд стальных серых глаз метнулся на высоченные шпильки собеседницы. – И я не мечусь! Просто кое-кому стоило бы держать язык за зубами хотя бы по поводу Кристиана. Серьезно, Алекс, я же не заикаюсь о Рее. – Заикайся сколько угодно, сестричка, я не скрываю, что хочу этого синеглазого красавчика... Впрочем, как и Кристиана. – Алекс бросила игривый взгляд в сторону Марианны, с удовольствием отметив, что вывела-таки ее из себя. – Ну, что ты сделаешь? Поколотишь меня? – Скорее, выцарапаю твои похотливые глазки. – Попробуй, если достанешь, цыганка, – голос Алекс даже не дрогнул, оставаясь столь же скучающим. Она грациозно встала и, покачнувшись на шпильках, сделала пару шагов к центру каюты, затем отпихнула мешающее кресло и воинственно поправила грудь, обтянутую гладкой тканью. Марианна прикрыла раскосые, как и у сестры, глаза, приказав себе успокоиться. Как бы она ни была зла, против Алекс ей не выстоять. Поэтому она, постукивая высокими каблуками, прошла мимо, задев темно-красным крылом ее рыжее оперение, и покинула каюту. Марианна быстро вышла на палубу и рухнула на какой-то ящик. Она корила себя за то, что вновь повелась на безразличные подколы и замечания. Казалось бы, можно и привыкнуть за восемнадцать лет, но Алекс исхитрялась в любом возрасте найти слабое место Марианны и надавить на него посильнее. При этом она вроде и не желала разозлить сестру. Конечно, Марианна не могла взять в толк, как прозвище "цыганка" может не обижать. Алекс звала ее так из-за внешности, которую иначе, как цыганской, не назовешь, хотя Марианна не была кареглазой смуглянкой. Однако больше всего ее задевали подшучивания не над собой, а над дорогими людьми и, в частности, над Кристианом. Она до слез ругалась с сестрой, отстаивая своего парня, но от помощи самого Кристиана всегда отказывалась, потому что это значило бы, что она сдалась и проиграла Алекс, которой на вид и дела не было до Марианны и ее возлюбленного. Не в силах неподвижно сидеть, она встала с ящика и принялась бродить по палубе. Опущенные ниже обычного темно-красные крылья щекотали открытые пятки и задевали за каблуки. Марианна прошла мимо застекленной кабины и увидела свое отражение. Пользуясь случаем, выпутала кольца, болтавшиеся в ушах, из плена густых черных волос, а потом неосознанно провела по небольшой серебристой татуировке на скуле около уголка глаза. Это был кружок с расходящимися вокруг лучами и точкой внутри. В голову ненавязчиво скользнула до боли родная песня. Мелодичный голос Марианны, отшлифованный постоянной практикой, не допускал ни единой ошибки, распространяя печальную песню, проникавшую в сердце и пробуждавшую тысячи мурашек на руках и спине. Знакомый мотив донесся и до ушей Алекс, влетев в окно. Она вздрогнула и прикусила губу, потому что отлично знала, что Марианна дотронулась до памятной татуировки и вновь вспомнила о Кристиане. Алекс никогда не призналась бы, что сочувствует и завидует сестре: слишком уж образ одинокой волчицы въелся в сущность. Рыжие крылья дрогнули, в широко посаженных карих глазах блеснули слезы, но Алекс не дала им очертить тонкие губы и сорваться, не дала позорную слабину себе. Никогда не желая младшей сестре зла, она защищала ту от нападок всю жизнь, становясь все ярче и заметнее. Все "плохие" парни и чересчур расфуфыренные девицы тянулись к Алекс, не травмируя Марианну. Втайне изучившая несколько приемов обороны, она с легкостью отваживала от сестры "опасность", не заметив, что чувствует сама Марианна. Алекс была категорически против Кристиана – распущенного и опасного парня, у которого резко менялось настроение и была не лучшая компания. На этой почве сестры не раз ссорились и отношения так и остались напряженными. Совсем не вовремя в голову Алекс ударило напоминание, что они родные не по крови, а по семейству, взявшему их из приемного дома. Этот аргумент Марианна использовала очень часто, стараясь умерить опеку, но Алекс лишь чувствовала необъяснимую вину и усиленно заботилась о благополучии сестры. Раздраженно откинув коричневую прядь волос, она попыталась прогнать хмурые мысли из головы и решила, что сон – лучшее лекарство. Алекс разделась и, не потрудившись отыскать майку, служившую пижамой, упала на кровать, позволив рыжим крыльям уютно свернуться вокруг нее в кокон. В просторной комнате стоял длинный стол, освещенный единственной зажженной лампой. По обе стороны сидели две девушки, лениво ковыряясь ложками в продолговатой пластиковой коробке с шоколадным мороженым. Одна из них, Джессика, встряхнув перламутровыми крыльями, выжидающе уставилась на сотрапезницу. Ее болотные глаза буравили любопытно-нетерпеливым взглядом. Наконец девушка, сидевшая напротив Джессики, подняла голову от мороженого. Ее желтые глаза странно соседствовали со светлыми волосами. Миловидное личико было плохо освещено тусклым светом, но Джессика заметила, как на нем проступило недовольство. – Зачем ты опять просишь? – замученно спросила блондинка. – Ты ведь уже сто раз слышала и знаешь историю наизусть! – А может, я мазохистка? – возбужденно предположила Джессика, сверля собеседницу взглядом. – Скорее, садистка. – Ну Амели-и-и, ну расскажи-и-и. – Ведешь себя, как маленький ребенок, – фраза прозвучала не обвиняюще, а заботливо. – Ладно, но в последний раз. Амели вздохнула и вновь рассказала историю о том, как ушла от Каила к Лео. Почему-то Джессика находила это чрезвычайно интересным. Самой же Амели тяжело было об этом вспоминать. Она всегда была тихой и спокойной, но не такой, как Эффи. Покорно соглашалась с парнем, тем самым избегая раздоров. Она отнюдь не была бесхарактерной, но умела ценить чужое мнение и подстраиваться под него. Проблема оказалась в самом партнере. Каил поначалу купился на красивую внешность Амели, даже не обратив внимания на ее характер. По большей степени, именно это и стало проблемой. Всегда грубоватый и отчужденный парень в отношениях больше напоминал бомбу, готовую в любой момент взорваться. Хоть он этого и не понимал, но нуждался в сильной девушке с волевым характером, а не в покладистой и спокойной. Амели не выдержала жесткого контроля и ссор, выбрав более мягкого Лео. Джессика могла слушать эту историю вечно. Она была грустной, но конец оставался счастливым. За недолгие пятнадцать лет жизни Джессика больше не слышала столь же печально-прекрасных отношений, какие были у Амели. Она рвалась любить, поэтому упивалась любыми сведениями, будь то рассказы подруги или блог в интернете. Она горела жизнью, не в силах усидеть на месте, если того не требовали обстоятельства, например, подготовка к экзаменам "лучшего друга"... Рамон давно перестал быть просто лучшим другом. Джессика поняла это отнюдь не за ложечкой мороженого на погруженной во мрак яхте и даже не принимая решение отправиться спасать парней с острова. Нет, это случилось примерно за полгода до происшедшего. Крутя прядь волос, пока Рамон записывал очередную вязь сложных математических формул, Джессика вдруг заметила, какие у него красивые губы. Она несколько минут неотрывно наблюдала, как Рамон шевелит ими, бормоча под нос, или сжимает их в тонкую полоску. Она смотрела, пока он не перехватил ее завороженный взгляд. Все знакомые Рамона в один голос твердили, что Джессика в него влюблена, но он лишь отмахивался, к счастью или сожалению девушки. Она дорожила их дружбой, как ничем другим, и боялась потерять столь крепкую связь и возможность бессовестно находиться рядом с объектом обожания. В то же время Джессике хотелось своего личного "долго и счастливо", а Рамон не делал ей навстречу ни единого шага. Заметив, что Джессика ее не слушает, Амели вернулась к успокаивающему нервы поеданию мороженого. То, как отстраненно блуждал взор Джессики, быстро подметили светло-карие глаза, уменьшенные стеклами строгих очков в черной пластиковой оправе. Аккуратные руки, припыленные чем-то темно-серым, торопливо внесли изменения в рисунок, изображавший Джессику и Амели, увлеченных холодным лакомством. По-быстрому подправив работу, незаметная художница отчеркнула уголок и подписалась: "Джо". Конечно, подписывать рисунок было необязательно, потому что он никогда не будет вырван из альбома и показан кому-либо, как и любой другой. Джо не хотела показывать рисунки не потому, что считала их некрасивыми или нелепыми, а из-за того, что обнаружилось бы, что она наблюдала за тем или иным человеком, когда он этого не ожидал. Кроме многочисленных изображений окружающих ее людей и семьи, в альбоме периодически появлялись изображения рук, все чаще – одних и тех же. Мужских, грубых, но чем-то притягательных. Джо могла изображать их часами, изучив вплоть до малейшего шрамика на ребре левой ладони. Тут и там в альбоме Джо проявлялось имя, написанное в глубокой задумчивости даже поверх рисунков. Ластик нещадно истязал бумагу, сминая и пачкая ее карандашными разводами, но не мог избавить от имени, въевшегося под веки. Имени, с которым мечтательная натура засыпала. Имени, что преследовало ее даже в университете, где его носитель был довольно популярен. Имени, которое рисовало в голове один из бесчисленных портретов, что не раз рвались на кусочки и выкидывались в форточку. Алек. Он ее почти не замечал, как и других незнакомок, не выдающихся модельной внешностью, но все равно засел в голове и сердце. Джо неоднократно корила себя за совершенно необоснованную влюбленность. Даже говорили они, только когда случайно пересекались на скучном празднике у общих знакомых, и то темой была исключительно погода. Стоило Джо закрыть глаза, как в ее голове возникали долгие разговоры с Алеком, их свидания, прогулки, близость, свадьба, дети... Одергивать себя не хотелось, но альбом все равно закрывался, выгоняя мысли прочь из головы, будто ветер, поднявшийся от взмаха крыльев.