Mockingbird

— Анджи, умоляю, прости, нас задержали, я даже предупредить не успела, там такая суматоха была… Минуя кварталы вечернего города, озарённого жёлтым светом уличных фонарей и яркими неоновыми вывесками магазинов, Анджи, прикусив губу, вслушивалась в торопливые и сбивчивые извинения Виолетты, которая так и не подошла к нужному часу, несмотря на то что они условились позаниматься вместе и разобрать один из предметов. Как оказалось, девушка всё это время провела в студии, увлечённая подготовкой к предстоящему шоу, а оттого просто не могла явиться домой. И хотя Анджи, являясь одним из преподавателей этого учебного заведения, не понаслышке знала, насколько загруженными там бывают занятия и насколько усердными — репетиции, она всё же не понимала, как племянница могла не успеть кинуть хотя бы смс-ку. Впрочем, это было неважно. Судя по голосу в трубке, который невольно возвысился и даже иногда подрагивал от эмоций, она понимала, что Виолетта говорит искренне: она действительно раскаивалась, что не сдержала обещания и не пришла к назначенному часу. Взгляд Анджи бессознательно останавливался на лицах мимо проходивших людей, устремлялся на почти померкшее небо, а голову вдруг посетила мысль, что в этом Виолетта была до невозможности похожа на свою мать: Мария нередко забывалась, полностью погружаясь в творчество и концерты, но её в этом её никто не винил. «Как странно», — подумала Анджи, почти приблизившись к своему дому; она жадно вдыхала свежий вечерний воздух, пьянивший её. Как странно всё это! Ещё неделю назад она бы разозлилась на племянницу за подобный поступок, нравоучительно бы поведала ей, что так поступать как минимум некрасиво, а заодно и в очередной раз убедилась бы, что от семьи Кастильо одни проблемы, — но не теперь. Прислушиваясь к голосу Виолетты в телефоне, она не ощущала ничего, кроме безграничной усталости. — Ладно, Вилу, — прервала её Анджи, тяжело вздыхая; она уже оказалась внутри дома и захлопнула за собой дверь. — Всё в порядке. Объясню тебе предмет в другой раз. И, наскоро распрощавшись, она отключилась. В помещениях царил полумрак, укутавший каждую из комнат, залёгший в углах; свет уличных огней, однако, проникал через окна, делал видимым очертания предметов, позволяя свободно ориентироваться в пространстве, а более Анджи и не требовалось. Пробравшись на кухню, она жадно глотнула холодной воды, тотчас же её взбодрившей и прояснившей сознание; свет она так и не решилась зажигать. Опустившись на ближайший стул, девушка схватилась за голову руками и вздохнула. Подумать. Ей просто нужно было подумать. Анджи попыталась спокойно и хладнокровно проанализировать то, что произошло полчаса назад, но попытка тут же провалилась: мысли её хаотично смешались, во рту вновь пересохло, а лицо залила краска. Она припомнила Германа, стоявшего прямо перед ней и глядевшего на неё со странной смесью нежности и тоски в глазах, припомнила его плутоватую улыбку и судорожно сглотнула. Нет, нет, нет, этого просто не могло быть. Только не это. Ради всего святого, с ней не могло такого случиться. — Боже мой, Герман, — тихо прошелестела она, и голос её всколыхнул молчание, царившее в доме. — Какого чёрта ты со мной творишь? Разминая пальцы, Анджи попыталась успокоиться и взять себя в руки, только вот это плохо удавалось: вопреки всему, сердце гулко колотилось в груди, а неясная паника стягивала внутренности. Подскочив со стула, она принялась мерить шагами кухню, надеясь таким образом успокоиться; она чувствовала себя ужасно обессиленной и раздавленной и даже всерьёз задумалась, не заболела ли часом. План, уверяла себя Анджи, вслушиваясь в отзвуки своих нервных шагов. За всем этим стоит план. Присцилла ещё тогда, несколько недель назад, подкараулила её возле отеля, сообщив, что всё знает: и истинную цель приезда Анджи, и её ложь, и её притворство. Взгляд женщины был тогда остр и холоден, лицо сковала маска самодовольства; она не без наслаждения наблюдала за разоблачённой Анджи, понимала, что теперь, когда правда была в её руках, власть Присциллы стала безгранично сильна. «Разбей сердце Герману», — приказала она тогда, и лицо её странно напряглось. Присцилла, вероятно, полагала, что если Анджи сумеет заручиться доверием мужчины, а потом втоптать это доверие в грязь, то она навсегда утратит какую-либо ценность в глазах Кастильо, не будет больше препятствовать им с Присциллой — и Анджи понимала, что это правда. Если она омрачит своё имя, если посмеётся над чувствами Германа, то Присцилла наконец сможет вздохнуть свободно. Она тогда согласилась; сделка была дикой, отвратительной, заставляющей отказаться от многих своих взглядов, но в какой-то степени выгодной и для самой Анджи. Дело было даже не в том, что за это ей пообещали хранить молчание, а в том, что она и сама не хотела бы играть лишнюю роль в семье Кастильо, когда-то отвергшей её. Вот только теперь Анджи вдруг стало ясно, что она не готова. Она не готова так поступить. Как бы сильно она ни желала сохранить свою тайну, что бы ни чувствовала в присутствии Германа, пойти на такое она не могла: это просто разрушало все её моральные принципы, означало её духовное падение. Может, она и хотела бы быть сильнее и увереннее в себе, чем на деле, вот только никогда не собиралась становиться безнравственной эгоисткой. Анджи вдруг преисполнилась какой-то отчаянной уверенности. К чёрту план Присциллы. К чёрту саму Присциллу. Она не посмеет требовать от неё такого. В конце концов, действительно ли Анджи всецело виновата в том, что та не смогла удержать подле себя мужа? А сколько в этом вины Присциллы? А самого Германа? Девушка изнеможённо прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Они все виноваты, каждый из них. Они запутались в себе, погрязли в этой пучине, а выбраться из неё ни у кого не хватало сил. Если она перестанет действовать согласно плану Присциллы, как же тогда не позволить женщине разоблачить её? Какими угрозами или правдами зашить её рот? Ведь Ферро, оставшись обманутой, за себя обязательно отомстит. Наверное, проще всего будет подойти к Пабло и попросить его выписать наконец этот несносный контракт. Попрощаться с ним, одним из немногих людей, кто всегда был рядом. Не сказать ни слова Герману и Виолетте и покинуть Буэнос-Айрес уже навсегда. Даже если Присцилла что-то им расскажет, будет уже слишком поздно, Анджи никогда с ними более не свяжется и не узнает, насколько это повлияло на них. Даже если они её возненавидят, ничего уже не изменится. Нет. Анджи вдруг охватил безумный страх, сердце мучительно сжалось, а в глазах потемнело. Несмотря на царивший в душе хаос, она явственно поняла лишь одно: она не хочет, чтобы они её возненавидили. Это разобьёт её собственное сердце, даже если она об их реакции никогда не узнает. «Почему? — вновь задалась вопросом Анджи, чувствуя, что отчаяние вот-вот овладеет ею полностью. — Почему это разобьёт тебе сердце? Разве они дороги тебе?» Да. И она лишь запутается в самообмане, если продолжит себя уверять, что это не так. Как бы сильно она этому ни противилась, как бы ни отталкивала их, старые чувства никуда не делись: она по-прежнему ценила свою семью. И мысль о том, что они навсегда в ней разочаруются и утратят к ней всякое доверие, неожиданно привела её в ужас. Господи боже мой, до чего же она себя довела? Что она натворила за всё это последнее время? Как много мостов уже успела разрушить, в глубине души всегда зная, что не желает этого? Анджи обрывисто вздохнула и спрятала лицо в ладонях; плечи её странно затряслись. А Герман? А что Герман? Ведь его она тоже так и не смогла выселить из сердца, не смогла перебороть те чувства, что вспыхнули два года назад, и последние дни, когда она пыталась поддерживать задуманную Присциллой игру, были тому подтверждением. Она сломалась. Она позволила своей старой сущности прорваться наружу, а непогубленной любви — затуманить ей разум. Анджи всё это время по-прежнему его любила, вот только слишком боялась себе признаться в этом. И она больше не могла продолжать сей безумный спектакль, понимая, что всё вышло из-под контроля. Рано или поздно чувства возьмут своё окончательно, она сдастся — и тогда всё будет кончено. Присцилла раскроет правду, Кастильо отвернутся от Анджи, а она уже не сможет перенести это так спокойно, как когда-то надеялась. Поэтому уж лучше получить контракт, поговорить с Присциллой о том, что она уезжает и больше не вернётся, а взамен попросить её никогда не затрагивать Анджи в разговорах, не выдавая её тайну; в конце концов, она больше не будет ничему препятствовать, что толку её уличать в чём-то? Что ж, теперь она видела ситуацию такой, какая она есть, и это давало большое преимущество. Перед Анджи встал выбор: либо разбить сердца Германа и Виолетты, либо раскрошить своё собственное. И, кажется, она уже знала, как поступит.

***

Пабло уверенно пересекал коридоры студии, которые постепенно пустели: занятия уж подошли к концу, а оттого студенты, расслабившись, не спеша покидали здание, собирая свои вещи и о чём-то друг с другом переговариваясь. Нынешний день выдался тяжким — Пабло не один час провёл, просматривая важные документы, отвечая на звонки, наблюдая за репетициями ребят, — и теперь мужчина чувствовал себя ужасно вымотанным: тело его сковала усталость, мозг же уже отказывался соображать. Но, несмотря на своё состояние, он не собирался терять настрой и возвращаться домой, ибо было кое-что, что он хотел бы совершить сегодня. Насколько он знал, Анджи сегодня должна была задержаться на работе, а ему нестерпимо хотелось с ней поговорить. За весь они успели лишь обменяться парой фраз, притом исключительно деловых, но вот теперь, когда рабочий день подошёл к концу, ему предоставился шанс. Пабло не раз потом размышлял над тем, что тревожило его с момента их примирения, присматривался к девушке, раскрывшей некоторые из своих карт, — и понимал, что держать всё это в себе не сможет. Если, если впервые за долгое время у него действительно была возможность сыскать взаимности того, что давно стесняло его грудь, мог ли он отказаться от неё? Он ведь действительно любил Анджи так, как думал, правда? Он не выжидал подходящего случая, ведь это странное трепетное чувство всегда теплилось внутри, вот только однажды он перестал обращать на него внимание, когда в жизни его подруги появился Герман, а теперь… Погруженный в свои мысли, Пабло уже собирался завернуть за угол, как вдруг чей-то голос окликнул его, зазвенев в почти затихшем здании: — Прошу прощения, но, эм… это же Вы директор студии «On beat»? Замерев на полушаге, Пабло обернулся, и перед ним предстала незнакомая светловолосая женщина, стоявшая рядом и с любопытством его разглядывающая; в руках она сжимала какую-то папку. Он совершенно точно никогда не видел её прежде, а её молодое лицо, сияющее энергией и уверенностью, не пробуждало никаких воспоминаний, однако тот факт, что она пришла к нему как к директору, говорил о том, что эта женщина — кто-то либо из родителей учащихся, либо из деловых партнёров студии. На мгновение замешкавшись и решив, что беседа с Анджи может пройти и чуть позже, он кивнул в ответ. — Да, это я, — Пабло со спокойным интересом посмотрел на незнакомку, пытаясь понять, кем же именно она была. — А вы… Угадав окончание его фразы, немым вопросом повисшее в воздухе, женщина дружелюбно улыбнулась. — Я Бренда, — заговорила она звучным, ясным голосом, так правильно и беспрекословно сочетающимся с её наружностью. — Я представитель музыкальной компании, с который вы сотрудничаете в данный момент. Помните, мы договорились с вами обсудить некоторые детали при личной встрече? Стоило ей это сказать, как перед мысленным взором Пабло полыхнули слова, пропечатанные на одном из просмотренных документов, и он едва удержался от того, чтобы не чертыхнуться. Действительно, сегодня должно было состояться небольшое собеседование, вот только мужчина, заработавшись и предавшись собственным волнениям, совершенно об этом забыл. Однако теперь Бренда, которая и пришла в студию ради деловых переговоров, ожидала его ответа, и Пабло охватило смятение. С одной стороны, у него уже были определенные планы, притом личные, но, с другой, он всегда проявлял себя ответственным работником и не позволял себе отлынивать от дел. Антонио, однажды и избравший его руководителем студии, любил повторять, что именно потому он и сделал такой выбор: на Пабло можно было положиться. К тому же, он уже договорился с человеком обо всём, нельзя было взять и выставить его за дверь. Долг есть долг. — Да, конечно, — Пабло неловко улыбнулся приветливой женщине. — Пройдёмте тогда в учительскую, мы сумеем там обсудить всё… Он умолк, встретив внимательный взгляд Бренды, и им завладели растерянность и смущение, как если бы он сказал что-то не то. Недоумённо прокрутив в голове ту малую часть разговора, что успела произойти, Пабло попытался понять происходящее, когда женщина осторожно заговорила: — Послушайте, если вам неудобно… — Ах, нет, нет, — облегчённо выдохнул он, осознав наконец ситуацию. — Что вы, всё в порядке. Знаете, столько дел… — он нахмурился, а затем, вновь поглядев на Бренду, спокойно кивнул: — Пройдёмте же. К счастью или же нет, но учительская в это время была пуста, и господствующая в ней тишина умиротворяла. Стоило им оказаться внутри, как Бренда вручила ему несколько бумаг из папки, которую принесла с собой, поведала об устоявшейся ситуации и некоторых нюансах, которые стоило бы разрешить. Поначалу меж ними царило едва ощутимое напряжение, иногда вынуждающее обрывать фразу на полуслове и смолкать, но вскоре оно рассеялось, уступив место собранности и невозмутимости. Начало их разговора, произошедшее там в коридоре, смутным эхом звенящее в сознании Пабло, перестало вызывать у него неловкость. Они обсудили всё, что касалось сотрудничества и обязанностей двух сторон, достаточно быстро — как с удивлением обнаружил потом Пабло, взглянув на наручные часы, всё прошло за пятнадцать минут, — и Бренда поспешила по своим делам, напоследок выразив надежду на то, что и в дальнейшем всё сложится так же удачно. Распрощавшись с ней, мужчина подумал, что студии повезло: их новоявленная сотрудница была человеком приятным и позитивным, они сумеют сработаться. К Анджи в тот день он тогда так и не успел: она всё-таки ушла пораньше, несмотря на своё намерение задержаться, и, даже не повстречай Пабло Бренду в том коридоре, он был всё равно не успел с ней поговорить, выразить то, что томило его душу и сердце. Вздохнув, мужчина покинул здание, размеренно вдыхая, наполняя лёгкие свежим вечерним воздухом, так приятно охлаждавшим и оказывающим благотворное воздействие на измученную от долгой кропотливой работы голову. Он всё ещё успеет сделать то, что задумал, за один день ничего не изменится. А сейчас было пора возвращаться домой.