Mockingbird

Кофемашина вновь отказывалась работать. Ну что за напасть! Пабло сердито постучал по крышке рукой и, поняв, что работать она не будет, окончательно сдался — тем лучше для него. Кофеин же вреден как никак. Пошарив глазами по полкам, на которых обычно хранилось что-то съестное, Пабло вновь вздохнул. Неужели во всем этом здании нет даже чертового зеленого чая, который в последнее время пил Григорио?! День и без того был полон трудностей и нудного разбора бумаг, ну, а отсутствие хоть какого-то «пробудителя» делало его еще хуже. Пабло редко вел уроки у ребят. Может, раз или два за неделю. С возвращением Анджи все его обязанности незаметно (для них обоих) легли на ее хрупкие и изящные плечи, ну, а Галиндо тем временем стал больше внимания уделять бумагам: контрактам, счетам, каким-то юридическим документам. Он все надеялся, что этот постоянный поток бумаги наконец прекратится или же хотя бы остановиться на время, но нет. В студии появилась Бренда, и не будь Пабло настолько уставшим и измотанным, он бы обрадовался такому выпавшему на счастье студии случаю. Но нет. Он и правда был изможден. А поток бумаг лишь усилился. Мужчина, глубоко вздохнув, поднес пальцы к вискам и тут же их отдернул: его руки буквально горели. Означало ли это, что у него температура? Нет, конечно же нет. Он не может заболеть в такое важное время. Даже, если ему этого ужасно хотелось. Звук захлопывающейся двери за спиной брюнета заставил его обернуться, теперь в учительской он был не наедине со своими мыслями и усталостью. В проходе стояла Анджи, появления которой Пабло никак не ожидал, ведь сегодня у девушки был выходной. Русоволосая стояла, переминаясь с ноги на ногу и смотря на него своими зелеными глазами, в которых Пабло сразу же увидел что-то странное. Одета Сарамего была не по погоде, что означало, что она собиралась наспех и даже не удосужилась выглянуть в окно. Ее золотистые волосы переливались на плечах, а пальцы нетерпеливо теребили молнию на сумке, перекинутой через плечо. — Анджи?! Ты… ты что тут делаешь? — Галиндо отошел от кофе-машины, потирая затылок. Сейчас он был не в лучшем состоянии для разговора с Анхелес, которого, по правде, с таким нетерпением ждал. Она как всегда застигла его врасплох. — Пришла к тебе, Пабло, — розоватые губы чуть дрогнули в улыбке, вмиг пробуждая в мужчине целый вихрь эмоций. Усталость как ветром сдуло. — Надо э-э-э… поговорить. Пабло не мог понять, была ли девушка смятена или же наоборот — чересчур серьезна. Ее глаза постоянно метались из стороны в сторону, и он все никак не мог поймать их, чтобы заглянуть внутрь, прочитать по ним, что же случилось, и чем он может помочь ей? — Конечно, Анджи, я тебя слушаю. Русоволосая вздохнула. Мысли все метались в голове, подобно ураганам, финалы ее разговора с Пабло выбивали ее из колеи, потому она все мямлила и не могла собрать свою волю в кулак. В конце концов, это были не шутки, и данная беседа решала, что же будет происходить дальше и то, насколько быстро это будет происходить. — Если ты по поводу занятий, то я могу взять часть на себя. Ты не очень устаешь? Анхелес озадаченно заморгала. — А, что? Пабло усмехнулся, складывая папки, разбросанные на столе, в кучу. — Ладно, я помолчу, чтобы не мешать тебе вспоминать, о чем же ты хотела со мной поговорить. Но Анджи не забыла. Сегодня она вновь проснулась с этой резкой и навязчивой мыслью о том, что нужно делать хоть что-то. Идея о том, чтобы пойти и выпросить у Пабло контракт все не покидала ее, точнее, это была ее единственная идея, которая не казалась безумной. Но что-то, что-то внутри девушки не давало ей сейчас открыть рот и вложить лучшему другу все, как оно есть. Этим чем-то был знакомый ей инстинкт, который не позволял ей разрушить все то, чем она дорожила всю свою жизнь — семью. Она не спала этой ночью. Голоса в ее голове орали на нее, били по вискам и никак не успокаивались. Бокал вина не помог, а рюмка крепкого виски уж тем более. Внутри нее что-то боролось, сражалось друг с другом, но лишь на утро Анджи поняла, что это было. Точнее, кто это был. Уже давно она не чувствовала себя таким образом. Словно она трансформировалась, становилась другой, как внешне, так и внутренне. И эта самая перемена все пыталась вырваться из нее. Сначала, русоволосая пыталась кричать в подушку, да так, что горло горело, а голос становился на тон ниже. Но это не помогало. Это было что-то другое. Горькое, соленое и мокрое. Но тогда она этого еще не понимала. Анджи знала, что получение контракта означало немедленный ее отъезд обратно в Европу. А возвращение в Париж, в академию, к своей «прежней» жизни означало то, что она разобьет сердце Виолетте, которая всегда смотрела на нее такими полными счастья и любви глазами. Или же она разобьет сердце Герману. Точнее, уничтожит его, разорвет на мелкие клочья и развеет по ветру, словно его и не существовало. Анджи, той Анджи, которой она была еще несколько дней назад, этот план пришелся бы по вкусу, и она бы даже посмаковала чувство победы над когда-то разрушившим ее жизнь мужчиной. Но она уже не была той. Она была прежней, она была Анхелес, которая на улице улыбалась любому встречному. Она была той, которая готова была свернуть горы ради Виолетты и улыбнуться Герману Кастильо самой широкой и искренней улыбкой, лишь бы только он улыбнулся ей в ответ. Сейчас, в этом помещении, она была тем человеком, который всегда вселял веру и надежду на лучшее даже в самого отчаявшегося. Сейчас она была Анджи. Маска треснула, пошла по швам, разорвалась на мелкие-мелкие клочья. Серо-черная пелена боли, ранее застилавшая изумрудные глаза, испарилась, исчезла куда-то, а вместе с ней пропал и этот ком в горле, который сидел там со дня возвращения девушки домой. Сейчас она была собой, человеком, которого держала в глухой темнице больше двух лет. Она была Анджи. И она словно проснулась от кошмарного сна. Русоволосая не сразу поняла, что, моргнув, она обронила слезу. То, что пыталось вырваться наружу все ночь. Горькое, соленое и мокрое. Она не поняла, когда начала плакать, и когда Пабло, ранее перебиравший бумаги, начал смотреть на нее такими широкими от удивления глазами. Видимо, образ, который выстраивался вокруг нее столько времени, и правда наконец пал. — Пабло… прости меня. Я сегодня, — она запнулась, глотая ртом воздух. — Не спала, чувствую себя ужасно. Совсем забыла, что не работаю сегодня. Анджи крепко зажмурилась, мысленно приказывая себе остановить этот слезливый поток и заставила себя улыбнуться. — Прости, пожалуйста, что сбила с толку. Мужчина все еще ошарашенно смотрел на нее. Сегодняшнее поведение его подруги нормальным точно назвать нельзя было. Сначала она вошла сюда, явно намереваясь спросить о чем-то, попросить — он понял это по ее тону и глазам, которые старались не смотреть в его. Потом она словно окаменела, смотря прямо в никуда. Она словно увидела призрака, а потом и стала им. Но ему показалось, или она и правда смотрела на него иначе? Словно увидела нежелательное будущее. Зеленые глаза будто бы вновь приобрели старую добрую яркость и свет… Свет, который всегда исходил от нее, когда она с привычным энтузиазмом вела уроки, или же пела, или же говорила о своей любимой племяннице… Нет, Пабло не показалось. Свет. Он вернулся. Но с чем она пришла сюда? Какова была ее цель? Попросить отгул? Вряд ли. Для этого придумали телефон, даже если она и заболела (а выглядела она сейчас именно так, словно была больна), то могла бы и позвонить или даже написать. Пабло не многого требовал от нее, зная, какой большой груз лежит на ее плечах. Она хотела просто поговорить с ним? Может, ей было тяжело сейчас? Одиноко? Или же… Неожиданно, Галиндо все понял. Этот взгляд, это смятение и нерешительное бормотание. Он уже встречался с этим, когда наконец уличил Анджи в ее плане. Когда узнал, что она замышляет и какова ее основная цель пребывания тут. Тогда она смотрела на него этими же глазами, которые потеряли все. Как и сейчас. Пабло точно знал, она пришла к нему попросить у него контракт.

***

— Ну хорошо, Анджи. Если тебе нездоровится, я могу тебя проводить или… Слова словно произносил не он сам, а какой-то странный его двойник, о существовании которого Пабло и не подозревал. Сомнения завладели им полностью, и он начал продумывать это. То, что сейчас происходило. Анджи явно все для себя решила, а оттого и не осмеливалась сказать ему — знала, какой ценой. Она причинила бы ему боль, ужасную боль. Как лучшему другу, как человеку, который единственный из всех знал ее дорожайший секрет. Она наконец решила взять то, что давно хотела взять и… уехать? Вернуться обратно, словно ничего и не было, словно ничего не случилось? Словно эти недели работы в студии и ужины в доме Кастильо были лишь страшным сном? Это она решила? В таком случае, возможно, и ему следовало принять решение, которое он все откладывал и о котором лишь смел мечтать? Возможно, сейчас тут, был его последний шанс признаться ей, рассказать, прокричать о своих чувствах, которые томились в сердце уже столько долгих лет? Нет. Ответ был очевиден. Сейчас она, эта прекрасная и сбитая с толку девушка, стояла тут и уже хотела уходить. Следовательно, она передумала? Но из-за чего? Из-за кого? Осознание свалилось на Пабло огромным пластом. В жизни Анджи был лишь один человек, ради которого она могла пожертвовать всем без остатка. Не ее племянница, нет. Анджи знала, что у той впереди вся жизнь. Это была не Виолетта. Герман. Анджи все еще любила его. Любовь. Вот, что он сперва нашел странным в ее испуганном, растерянном взгляде. И правда. Чувства, которые Анхелес подавляла столько лет, все же нашли ее, догнали. И Пабло понимал, что именно из-за Германа Анджи за столько короткий срок отказалась от плана, который так бережно строила и укрепляла. Ее сердце было занято. Заперто за семью замками, недоступно для него, ее лучшего друга, которого она считала братом. Ему не следовало признаваться ей, иначе все могло испариться: их дружба, которой Пабло и сам дорожил безумно, доверие Анджи. Все. — Нет, нет, Пабло, я сама. Прости еще раз, — Анджи отступила обратно к двери. — Пойду, полежу денек, а завтра буду, как новенькая. И напоследок улыбнувшись другу, Анджи скрылась в коридоре, в следующую секунду прислоняясь к холодной стене и пытаясь отдышаться и наконец прийти в себя. План, который она выстраивала всю бессонную ночь рухнул. Но уже сейчас он казался Анджи безумным, бессердечным и ужасным. Она не могла поступить так, слишком многим ей пришлось бы пожертвовать. Снова. Но сейчас, впервые за два с лишним года, она твердо знала, что ей следовало сделать.

***

Призраки преследовали его повсюду, начиная с пустынной кухни и заканчивая потонувшей в полумраке гостиной. Раньше это была прекрасная, элегантная брюнетка, которая смотрела на Германа страдающим взглядом той, что не может обнять мужа и прикоснуться к родной дочери. Мария являлась ему во снах, в дни, когда работа брала верх, и мужчина от усталости еле отличал реальность от бреда утомленного. Он часто находил Марию, лежащую рядом с ним в его же кровати. Происходило это в бессонные ночи, когда солнце уже поднималось и пробивалось через штору лучами рассвета. Иногда Герману даже казалось, будто он слышит игру на рояле, расположенном на первом этаже дома. Но ему казалось. Нежный образ Марии исчез уже давно, когда он наконец освободил свое сердце для другого человека. Но он не мог понять, была ли это Джейд или же нет, но одно он знал точно — Марию он отпустил, и теперь, стоя поздно ночью на кухне и наливая себе воды, дабы освежить пересохшее горло, он был один. Но не сегодня. Поначалу Герман Кастильо жутко испугался, когда рано утром, лежа в своей измятой кровати, он перевернулся на другой бок, чтобы мельком взглянуть на настольные часы и посчитать, сколько же времени он провел без сна. Сегодня он спал один — Присцилла вечером уехала проведать свой загородный дом и должна была вернуться к полудню. Именно поэтому, перевернувшись, он никак не ожидал увидеть на соседней подушке рассыпанные русые локоны. Но еще больше он не ожидал того, что это будет даже не его законная жена и женщина, которую он любил. Рядом с Германом лежала Анджи.

Точнее, ее призрак.

Девушка лежала с закрытыми глазами и едва приоткрытыми персиковыми губами. На ней было прекрасное платье небесного цвета, и в мыслях мужчины на долю секунды промелькнуло узнавание, словно он уже видел его. Но также быстро его внимание вернулось к лицу Анджи. Оно было таким безмятежным, словно это был не тот человек, которого он поджидал вчера на кухне, которого тогда неожиданно встретил в гостинице, или же которого совсем недавно собирался поцеловать. Это была Анджи, которую Герман встретил впервые в своей кабинете. Она стояла там, намертво зажав в руках фотографию Виолетты и смотря на него глазами, в которых явно читалась обида. Это была Анджи, которой он однажды безвозвратно отдал свое почерневшее от одиночества сердце. Внезапно, ресницы дрогнули, и на мужчину обрушился поток зеленых искр. Анджи смотрела на него своим мягким, но при том будоражащим чувства взглядом. Ее глаза внимательно всматривались в его, словно пытались найти там то, что она когда-то потеряла. — Анджи? Что ты тут делаешь? — едва выдавили пересохшие губы мужчины. Русоволосая едва заметно улыбнулась своими изумрудными глазами, которые ни на секунду не отрывались от лица Кастильо. — Пыталась спать, но под твоим пристальным взглядом сделать это не так уж и просто. — Но ты не должна тут быть, ты… тебя тут просто не может быть. Слова давались с трудом. Герман боялся, что еще одно слово из его уст разрушит этот мираж, это прекрасное видение, которое он никогда не хочет отпускать. Он боялся вспугнуть свое собственное подсознание, а ведь оно отчаянно кричало ему о чем-то. — Не указывай мне, что я могу, а что — нет, — лукаво улыбнулась ему девушка. В ее глазах блеснула искра, которую Кастильо старший наблюдал каждый раз при их многочисленных спорах. — Я тут не потому, что я этого хочу. Я тут, потому что это ты захотел, чтобы я тут оказалась, Герман. Мужчина нахмурился, все еще пытаясь понять, что же его собственный мозг вытворяет с ним. — Но я не хотел этого. — Возможно, — вновь улыбнулась она. — Возможно, что твой мозг был занят тщетными попытками уснуть, но вот твое сердце, Герман. Оно не умеет молчать. Через чуть приоткрытые окна в комнату ворвался легкий порыв ветра, и локоны Анджи, до того момента хаотично рассыпанные по подушке, взметнулись в воздух. Одна непослушная золотистая прядь упала прямо на щеку девушки, от чего та немного поморщилась. Повинуясь какому-то неизвестному порыву, Герман поднял руку, чтобы убрать настырную прядку с лица Сарамего, но… Пальцы замерли в миллиметре от лица. Словно невидимая стена вдруг появилась между ними, не давая ему прикоснуться. Сердце вдруг окутала невозможная тоска, словно все счастье мгновенно выкачали, оставляя после себя бездонную пустоту. — Этого ты сделать не можешь, — тихо проговорила Анхелес. — Но почему? Голос все еще казался ему каким-то чужим и отрешенным. Будто во всей этой сцене он был третьим лицом, которое лишь наблюдало со стороны и не имело решающей роли. — Потому что я лишь плод твоего воображения, Герман. Неужели ты не понимаешь? Я лишь призрак, бестелесный и не существующий. Для того, чтобы прикоснуться ко мне, нужно, чтобы я стала реальной. А для этого в свою очередь требуется кое-что еще. Чего пока у тебя нет. Мысли плыли в голове. Герман не мог понять, спит ли он или же нет? И если и правда сон наконец взял верх над ним, мужчина не хотел, чтобы он когда-нибудь заканчивался. — Чего? Чего у меня нет? — Смелости, Герман. В голове сразу же всплыли воспоминания о тех случаях, когда Анджи упоминала о смелости в их разговорах. Она всегда говорила о том, что нужно иметь это «нечто» внутри себя, чтобы быть по-настоящему счастливым. И каждый раз Герман утешал себя мыслью о том, что этого «нечто» у него предостаточно. Но была ли это правдой? Нет. Никогда. И все его попытки «наладить» свою жизнь с той или иной женщиной лишь в очередной раз доказывали это. Был ли он достаточно смел, чтобы наконец взять свою жизнь в свои же руки? Ответ был тем же. — Но я хотел признаться тебе, тогда, когда ты приходила. Я хотел сказать тебе правду, Анджи. — Но не сказал, — горько улыбнулся призрак. — И вряд ли скажешь, ведь тебе так трудно признать, что ты совершил еще одну ошибку, Герман. Еще одну ошибку, которая вновь встала между нами. — Ошибку? Глаза Анджи грустно блеснули. — Ведь сейчас я лежу на месте другой женщины, — тихо проговорила она. Улыбка исчезла из ее глаз и с ее губ. Изумрудный блеск также растворился, словно его никогда и не было. Теперь перед Германом лежала та Анджи, которая вернулась из Парижа. Та Анджи, которая смотрела на него столь холодным поначалу взглядом, которая была резка с ним тогда, на кухне. Та Анджи, которая бесчувственно улыбалась ему на свадьбе. Словно в доказательство ее слов, из гостиной на первом этаже послышался размеренный стук каблуков и звон ключей. А позже и голос женщины, что-то напевающей себе под нос. — Иди, Герман. Пора вставать. Присцилла вернулась. И он оказался один. Теперь он лежал в полном одиночестве, глупо протягивая свою руку к чему-то несуществующему или же невидимому. Подушку рядом с ним уже не украшали золотистые локоны, а изумрудные глаза напротив не улыбались ему этой загадочной улыбкой. Он был один. Откинувшись обратно на спину, мужчина крепко зажмурился. Что ему нужно было сделать, что предпринять, чтобы его сердце успокоилось и нашло свой путь? Что? Медленно и лениво он поднялся с кровати, опуская ноги на холодный пол. Герман покрутил кольцо, блестевшее на пальце и окончательно встал. Анджи хотела, чтобы он осмелился выбрать счастье. Анджи хотела, чтобы он выбрал ее. Так что же, свое она получит.

***

Усталость сказывалась на каждом движении Присциллы. Направляясь домой в такси, она даже умудрилась задремать, а потом, когда назойливый водитель разбудил ее и потребовал плату, ноги еле донесли ее до парадной двери, а неслушающиеся пальцы с трудом вставили ключ в замочную скважину. Она плохо спала сегодня. То ли на нее так влияла обстановка безлюдного, абсолютно пустого дома, в котором даже мебели толком и не было, то ли все дело заключалось в таблетках, которые ей прописал врач. Психотерапевт. Слово резануло по гудящим вискам. Присцилла боялась признаться остальным, да и самой себе в первую очередь, что она вообще посещает эти сеансы. Со стороны это выглядело так, словно у нее были какие-то психические отклонения, но нет. Причиной для посещения стала постоянная головная боль, в свою очередь вызванная бесконечным потоком мыслей, который не давал ей спать по ночам, а ранними утрами делал безумно злой и нервной. Одна ее знакомая подкинула ей телефончик, сказав, что врач этот способен вылечить все, что угодно. Ну что ж, пока что результата не было заметно. Сумка как в замедленной съемке полетела на диван, за ней последовал и телефон со связкой ключей. Устало опустившись на бархатную подкладку, Ферро закрыла глаза. Нет, таблетки не действовали, а лишь добавляли ей усталости и измученного вида. Не дай Бог, если ее в таком виде застанет… На лестнице послышались мягкие шаги, и Присцилла, пересилив себя, открыла глаза, удивленно наблюдая за мужем, спускавшимся со второго этажа. Вид у него не из лучших — синяки под глазами, мятая ночная футболка и взъерошенные волосы. А в глазах мелькало… сомнение? Серьезность? Она не могла разобрать. — Герман, ты не спишь? Сейчас всего-то 6 утра, — голос женщины лишь ухудшил положение — таким хриплым и безжизненным она его еще не слышала. — Я рано проснулся, а потом услышал, что ты пришла и решил спуститься, — Кастильо мягко улыбнулся ей, но его улыбка показалась ей какой-то отстраненной. — Нам надо поговорить, Присцилла. В голове женщины сразу же промелькнули все возможные темы для столь раннего разговора. Неужто Людмила успела натворить что-то за время ее отъезда? — А это не может подождать? — устало проговорила она, с трудом поднимаясь с дивана и оправляя юбку. — Я валюсь с ног, милый. Мне необходим сон в нашей с тобой мягкой кровати. Ты даже не представляешь, каким твердым мне показался матрац в моей прошлом доме, это какой-то кошмар… Но Герман смотрел на нее серьезным взглядом. Теперь она поняла. Его губы представляли из себя тонкую линию, а глаза буквально прожигали своим намерением. Неужели он все узнал? — Боюсь, этот разговор не терпит отлагательств, Присцилла. Отложить эту беседу на час-другой — значит продлить это. Этот обман. А я больше так не могу. Я не сплю из-за этого, и мне мерещится всякое… (Анджи), что мерещится не должно. Я больше не могу так, я должен сказать. Мир замер вокруг женщины, отдаваясь лишь стуком в висках и резким холодом, который охватил ее и без того каменное сердце. Присцилла могла поклясться, что слышит, как бьется сердце мужчины, стоявшего напротив и крепко сжимавшего кулаки. До побеления. Она готова была услышать все, что угодно, но только не… — Я больше не люблю тебя. Слова слетели с губ Германа и растворились в давящей на мысли тишине. И он почувствовал, будто бы огромный, невероятно тяжелый камень в одно мгновение свалился с его сердца и души, и тот ком, что постоянно застревал в горле при разговорах с Ферро, наконец исчез. Он мог дышать, он мог вдыхать воздух полной грудью, пробовать его на вкус. Он был свободен. Напряжение, что до того момента окружало блондинку, резко рассыпалось. С треском, с жутким треском, от которого на мгновение потемнело в глазах и стало трудно дышать. Да, конечно же, она знала это. Чувствовала это своим сердцем. Она знала, что с появлением в жизни Германа его свояченицы, его старые, забытые, похороненные где-то внутри чувства вновь зажили своей жизни, будто бы получили второй шанс. Она знала, что он никогда и не любил ее. Их встреча, их многочисленные свидания и, в конце концов, свадьба были лишь способом забыть, убить и задушить прошлое. Наладить жизнь. Они стали предлогом, чтобы начать все с самого начала. И если раньше она и думала, что это действительно так, то теперь… — Присцилла, я не люблю тебя. И никогда не любил. Да, я испытывал к тебе симпатию, своего рода привязанность, но не любовь. Прости меня. Я лишь хотел быть счастливым и сделать счастливой тебя тоже. Прости. Карие мужские глаза пристально всматривались в глаза жены. Герман пытался понять, что же чувствует она, предугадать ее дальнейшие слова или действия, но все, что он увидел там, была пустота. Глухая, дремучая. Это не были глаза женщины, что когда-то смотрели на него с любовью и упованием. Это была пустота. И в ней он не видел ничего. — Герман, я… — слова давались с трудом. Сейчас все, чего хотела Присцилла — это спрятаться от этого мира, закрыться в какой-нибудь темной комнате без окон и дверей и просто сидеть там, вперившись взглядом в никуда. — Ты плохо спал, я тоже. Давай просто отдохнем, а потом, когда ты придешь в себя, мы поговорим. Уверена, что ты пожалеешь о своих словах. — Нет, — резко, но в то же время и не грубо оборвал ее Кастильо. — Нет, Присцилла. Я больше не могу так. Ради твоего блага и моего, прошу, давай закончим на этом поставим точку. Ты хороший человек, просто я… Я не хороший. И чтобы мне обрести счастье, я должен сделать это. — Сделать что? — тупо повторила за ним Ферро. — Развестись с тобой. Показалось Герману или же нет, но в тот роковой момент, когда слова слетели с пересохших от бессонных ночей губ, в проходе между кухней и столовой что-то промелькнуло. Кто-то. С волосами цвета золотистого меда и в прекрасном, небесном платье. Все, что он успел увидеть, это улыбку. Нежную, мимолетную улыбку на губах Анхелес.