Слишком чистый

- Побольше бы таких людей, как вы. Улыбается. Улыбается, мать её. Скрипит дверная ручка, медленно поворачиваясь. Скрипит тяжеленая дверь, открываясь. Всё старое, как мир – облезлое, мерзкое. От одного вида хочется убежать, скрыться, оказаться подальше. Подальше от всего этого. - Он радуется сверх меры, господин Рубен. Столько радости в глазах ребёнка не каждый может заслужить. Ещё бы ему не радоваться, раскрашенная ты мразь. От таких как вы одно опустошение. Кому как не мне это знать. Я дарю мальчику новый мир, только и всего. Только и всего. Её каблуки отбивают дробь по доживающему последние месяцы паркету. Мои босые ноги неумело, как-то жалко вторят дроби. Я волнуюсь. Сбился ритм дыхания, руки вспотели, а тело непременно ведёт влево – к грязной, заляпанной чем-то липким стене. - Вот бы людей вроде вас было побольше… Придумай что-то новое, дрянь, и расслабься. Пока мой единственный громоотвод от мира сего записан у вас, денежный поток не иссякнет. Мне не жалко. Это всё обман, как и ты сама. Виляет задом, будто её шатает – как меня. Поймав мысль на середине, усмехаюсь – мои эмоции вряд ли будут кем-либо взяты. Ибо кем надо быть, чтобы выдержать такое? Белый, ослепляющий белый. Отец… Я должен сказать ему, чтобы сменил их униформу. Тяжело, больно, невыносимо смотреть. Пусть поднимается из сраного Ада и сменит их чёртову форму. Да. Так точно будет лучше. Ради забавы создал видимость нормальной реальности. Ради забавы запихнул сюда персонал. Чёрт его знает, ради чего назвался старым именем на регистрационном столе. Но его не обмануть. Маленькая догадливая мразь. - Пожалуйста, проходите. Поднимаю голову, поднимаю уголки губ в улыбке – действии, смысл которого я забыл уже много лет назад. Напряжённо сглатываю, не менее напряжённо провожу кончиком языка по пересохшим, сплошь искусанным губам. - Благодарю за помощь. – буквально вытаскиваю из себя слова, едва сдерживая тошноту от пропитавшей всё вокруг лжи. Мир не идеален, потому, что создатель не идеален. Дверь за мной закрывается с тихим стуком. Стоит гробовая тишина, будто и нет в палате никого. Но я знаю – есть. Уже отсюда я слышу запах. Запах страха, боли и какой-то страшной, жуткой в своей неизбежности обречённости. Так пахнет только он, и никто иной. Лёгкий щелчок пальцами – и с потолка стекает кровь. Ещё один – пол заливает мерзкая жижа, по стенам трещины и подпалины. Из дальнего угла доносится стон – страшный. Будь я человеком, испугался бы. Почти звериный, тягучий и потрясающе густой. Так воют звери в капканах. Или зверушки. Совсем маленькие зверушки. Дрянные, слишком чистые для мира сего зверушки. Как ты, Лесли. Прямо как ты. Будто бы услышав мои мысли, он вздрагивает и кричит, надрывая горло. На одной ноте, так жутко… и красиво. Он никого не зовёт. Бедному мальчику некого звать. - Ко мне, дрянь. Ко мне. Замолкает и не шевелится. Знает, что это не ему. Знает, что это последние минуты его Рая. Потому что дальше – Ад. Умный, поразительный мальчик. Гадкий хлюпающий звук сзади и утробное рычание. На одних инстинктах оборачиваюсь, сжав кулаки от нетерпения. Он никогда не торопится. Сомнительный способ заслужить своеобразное уважение. Но у него получилось. - Взять. – почти рычу. От бессилия. От боли. От ненависти. От… любви? Тяжёлые шаги и сиплое дыхание сзади учащаются. Слышу стук молотка – Хранитель со всей силы ударяет им по стальному сейфу. Я криво ухмыляюсь – знаю, что сейчас произойдёт. - Нет, нет, нет, нет, нет, нет…. Он будет продолжать бесконечно, пока его не остановишь. Пока не заткнёшь его маленький, слишком чистый ротик. Или не заставишь кричать. Орать. Визжать. Всё это одинаково хорошо. Слишком хорошо, чтобы слушать вечно. - Заткнись! – не сдерживаясь, кричу сам. Горло схватывает судорога, я хватаюсь за него тяжело дыша. Мне пора бы привыкнуть, что крики ни черта не спасают. Кричи, не кричи – всё равно сгоришь. В реальном огне или же в пламени своего безумия – не важно. - Больно, больно, больно… Хранитель схватил его за шею и замер как истукан. Мальчик колотит его ладонями по груди – жалкие, ничтожные трепыхания. - Держи крепче. – выплёвываю сквозь саднящее горло. – Руки, блядь, держи. Он повинуется, хватает Лесли за кисти. Тот вырывается – естественно, тщетно. Омерзительный хруст и сдавленный крик – я с отвращением кривлю губы. Неуклюжее дерьмо. Хранитель заламывает руки мальчика за спину, выдёргивает из головы кусок проволоки и обвязывает кровоточащие кисти. Я смотрю и заливаюсь ненавистью. Ненавистью к себе, прежде всего. Мне бы не хватило… А чего бы мне не хватило? Силы? Смелости? Чушь. Мне бы не хватило терпения. Терпения, чтобы медленно, круг за кругом наматывать проволоку с грубыми и огромными, словно клыки, шипами, как это делает Хранитель. Проще было бы вогнать эти шипы себе. - Поверни ко мне. – снова резкий приказ. На его «лице» недоумение и я, сорвавшись, ору во всю глотку,- Сам что ли собрался его трахать? Поверни ко мне, я сказал! Повинуется. Как джинн из сказок. Из сраных, глупых детских сказок. Сказки. Лаура. Сука. Сука… Хватаясь за голову, сгибаюсь в беззвучном крике. В голову ударяет боль, грудь наполняется мерзким, липким страхом. Никто, никто не должен переживать такое. Ты должен быть мне благодарен, мальчик. За физической болью ты не познаешь таких страшных мук. Я подхожу ближе, вдыхая божественный запах. Тонкие струйки крови текут вниз, словно маленькие жидкие клинки пронизывая насквозь его нежную, будто сотканную из лепестков орхидей кожу. Хватаю ножик со стола – я просто захотел, чтобы он там был. Старая добрая надёжная сталь… Хватаю и со всего размаху режу на нём одежду. Задеваю кожу на груди, оставляя глубокую царапину. Я даже не пытаюсь врать себе, будто сделал это случайно. Он тихо скулит, прижимаясь затылком к груди Хранителя и обхватывая ногами его колени. Конечно же, чисто инстинктивно. Но не найти зрелища, которое взбесило бы меня больше. Переняв всю мою ярость, нож вонзается в бок бессловесной твари, свистом металла вторя моему вою. Руки его не дрогнули – он держит мальчика всё так же крепко. Как я и приказал. Он всё понял. Хороший мальчик. Почти такой же хороший, как Лесли. Хранитель встряхивает его, отстраняя от себя. Моя ярость переплавляется по меньшей мере в похоть. Быстрый процесс, никаких осложнений. Ещё несколько разрезов и одежда валяется на полу под ним грязными и бурыми от крови лоскутками. Лесли беспомощно выгибает тело, пытается достать пальцами ног до пола. Милосердие… То, что приходит так внезапно, что даже я не в состоянии его предугадать. Опускаю ладонь вниз, подавая знак Хранителю. Тот опускает его вниз – не слишком низко, до пола достают только ступни. Из пореза в теле Хранителя до сих пор течёт кровь. Он едва ли заметил и меня это злит. Хотя, казалось бы, какое мне дело? Медленно подхожу ближе, протягиваю руку – Лесли кричит, зажмурившись и втянув голову в плечи. Кричит и почти разочарованно замолкает, когда моя рука ложится на бок чудовища и сжимается, ловя потоки тёмной и густой крови с каким-то особо тяжёлым запахом металла. Тварь глухо рычит, и я слышу знакомые нотки. Похоть – глубокая, словно океан и нерушимая, словно крепость. Я не вижу его глаз, но это и ни к чему – я знаю, что увидел бы в них. В груди больно трепыхнулась ревность – кольнула в сочащееся кровью сердце и ушла вниз, отдавая тяжестью и горечью. Я оскалился в грубой улыбке, будто назло всему миру. «Боль не становится достоянием общественности, Рубен.» Отец. «Лучше улыбаться, когда тебе больно. Тогда боль заметит, что не насолила тебе и уйдёт.» Лаура. Улыбаюсь и прикладываю окровавленную руку к груди Лесли – медленно, нежно, почти болезненно мягко. Почти чёрные подтёки обволакивают его тельце, вырисовывая на груди замысловатый узор. Случай – лучший художник. Отнимаю руку, радуясь, словно ребёнок, открывающий подарок. Отрываю и задыхаюсь от восхищения, ошеломлённый собственной экспрессией. Между хрупкими, словно фарфор рёбрами красуется кровавый отпечаток моей собственной правой руки. Отпечаталась каждая линия, каждая полоска ладони – кропотливость, достойная уважения. От отпечатка идут следы ручейков – словно подтёки краски, результат упорного труда увлёкшегося собственным творением художника. На руке осталось немного крови, и я провожу кончиками пальцев несколько кривых линий по бёдрам. Лесли вздрагивает, пытаясь посмотреть вниз. - Я не делаю ничего плохого, Лесли. Тише… - нагибаюсь к нему и хриплю эти слова в самое ухо, стараясь задеть губами линию скул, чётко видневшуюся на аккуратном, идеальном лице. - Ты боишься? Не бойся. – Впиваюсь ногтями в молочно-белое бедро, оставляя алые полосы. Хранитель издаёт утробный звук – похоже на стон. Тварь поднимает руку вверх. Совсем немного, но достаточно, чтобы шипастая проволока с гадким скрипом натянулась и вонзила свои шипы полностью в запястья мальчика. Лесли снова заходится в крике, и я блаженно улыбаюсь, слегка отклонив голову назад. Я слышу его глубокое дыхание сквозь сейф на голове. Бесчисленное количество раз я задавался вопросом – как столь гротескное создание может вызывать что либо, кроме страха и отвращения? Ответ был мне неизвестен, но тем не менее я сам был доказательством теории – смертельная грация Хранителя помимо всего прочего вызывала у меня ещё и восхищение. Дыхание в сейфе учащается, он тянет руку к Лесли и не встретив моего сопротивления, грубо проводит рукой по его спине. - Почему ты не кричишь, мой мальчик? Разве он не пугает тебя? – в голосе проскальзывают нотки паники. - Одно твоё слово, и он мёртв. Мальчик молчит и меня захлёстывает новая волна. Волна чего-то большего, чем простая, приевшаяся до тошноты ярость или же наскучившая ненависть. От этого чувства мне становиться несказанно страшно. И я кричу, кричу в страхе: - Говори! – звук хлёсткой пощёчины пронзает комнату подобно молнии, - говори, ты, маленькая грязная тварь! Подняв нож, который я всё ещё держал в руке на уровень его живота я прошипел, сам не узнавая свой голос: - Написанное верной рукой ничем не стереть, правда? Главное, чтобы рука не дрогнула. Подношу нож к солнечному сплетению, слегка давлю, не разрезая. Мягкая плоть поддаётся, упруго прогибаясь под лезвием. Взяв рукоять поудобнее, я начал писать, прижавшись щекой к приятно пахнущей коже. Лучшего холста мне не найти – я могу искать хоть всю жизнь. «Сruciatus»* - слово достойное того, чтобы его писали аккуратно. Слово, достойное соответствующей реакции. Лесли умница – реагирует правильно. Надрывные крики наполняют комнату, топя в громких соблазняющих звуках меня… и, наверное, Хранителя. Но скорее всего, ему наплевать на звуки. Я с удовольствием слизываю кровь, выделившуюся при письме. Она отдаёт горечью, как и положено. - Тебе идёт. В ответ слышу сопение, в надежде поднимаю голову. Мои надежды оправдываются – по детскому, невинному личику потекли первые слёзы, смывая капельки случайно попавшей туда крови. Похоже на очищение от грехов. Было бы похоже, если бы такое очищение реально существовало. - Не нравится? Давай попробуем другое. Он качает головой, слабо стеная. Подумав несколько секунд, я перемещаюсь к бёдрам, осторожно сжав их по бокам. Я уже знаю, точно знаю что тут подойдёт… «Libido»** - вывожу трепетно, со страстью. Рука дрожит и бедному мальчику больно. - Прости, прости… Он не унимается, всё так же дёргается и скулит. Хранитель издевательски молчит, будто может читать мои мысли. Чёртова бессловесная тварь. - Это неправильная реакция, Лесли. – закончив последнюю букву я снова слизываю кровь. – Будь внимательнее. В штанах тесно и стоять на коленях теперь не так уж и удобно – болезненное давление давало о себе знать. Напряжённый член сильно упирался в ткань штанов – я чувствовал буквально каждую ниточку ткани. Я схватился пальцами за его бёдра, задевая ногтями недавно сделанную надпись и почти счастливо застонал. До счастья оставалось совсем немного…