Солнечные блики

      ‒ Заключенный номер три тысячи восемьсот двенадцать! Назовите свое имя и фамилию! «Козел… А то ты до сих пор не выучил…» ‒ Кин Тсучи. ‒ Что? ‒ Кин Тсучи, сэр! «Начальник тюрьмы… Та еще скотина. Вечно орет, как не в себе… Вечно воняет потом и виски». ‒ Кин Тсучи! Вы отбыли в тюрьме пять из положенных вам двадцати лет. Как вы считаете, вы исправились? «Этот другой… Щеголь. В дорогущем пиджаке, который стоит, наверное, как месячная зарплата начальника… У него приятное лицо, располагающее. А еще, в отличии от вечно орущего начальника, этот говорит спокойно и уверенно». ‒ Да, сэр, конечно. Я полностью осознала свою вину, осознала всю тяжесть своего преступления, я раскаиваюсь в содеянном. Я теперь совершенно другой человек и готова приносить пользу обществу… «Если бы ты только знал, кого я убила… Если бы ты знал, что это был за… Нет, он не был человеком… Бобби, мой отчим…» Мой отец умер еще до моего рождения. Они с мамой жили бедно, он был болен, но работал до последнего. А после его смерти и моего рождения, мама переехала в Америку к каким-то своим совсем дальним родственникам, эмигрировавшим еще до второй мировой войны. Те выделили ей угол и помогли утроиться на работу официанткой в небольшую забегаловку. Вот в этой самой забегаловке мама однажды и познакомилась с Бобби. Боб Сомерсет. Веселый мужчина, с простоватым, круглым лицом, небольшим животиком и хроническим словоблудием. Дальнобойщик, бывший военный, он был, наверное, обаятельным мужчиной, раз понравился маме. Между ними завязались отношения, а через год они поженились. Бобби перевез нас в свой дом, недалеко от окраины города. Вместо одной потрепанной кровати в чужом доме, у меня появилась своя комната! И взрослые даже стучали перед тем, как войти ко мне! Это было хорошее время. Денег у Боба было достаточно, поэтому мама перестала работать и все время проводила со мной. Мы убирались в доме, готовили еду, встречали Боба с работы, вместе ужинали. Это было похоже на идиллию. И, как всякая идиллия, это должно было когда-нибудь закончиться. Ах, да, я забыла вам сказать… Боб пил. Много, часто и с удовольствием. Поначалу это не было проблемой потому, что он вел себя вполне адекватно. Но время шло, и он менялся. Он становился раздражительным, всем недовольным, злым. И когда он напивался, то единственным человеком, на котором он мог выместить свою злость - была мама. Когда это происходило, я закрывалась у себя в комнате и забиралась под кровать. Я затыкала уши, но все равно слышала грохот мебели, его брань и мамины крики. А иногда только глухие звуки ударов. Частенько я так и засыпала, под этот жуткий аккомпанемент. Однажды, когда он в очередной раз гонялся за мамой, всё стихло как-то уж сильно быстро… От странной, ужасающей тишины я даже проснулась, вылезла из-под кровати и подошла к двери, чтобы послушать. Боб говорил с кем-то по телефону. А через несколько минут к дому подъехали «скорая» и полиция. Когда я спустилась вниз, маму уже унесли. А Боб рассказывал полицейским, как его жена упала с лестницы. Боб вернулся из полиции утром. Он сказал мне, что нас теперь двое. На похороны я не пошла. - Тебе понятно, Тсучи?! - Да, сэр. «О чем он сейчас говорил?» «Пиджак» встал, держа в руках какой-то листок. Он посмотрел на меня с улыбкой и начал читать, негромко, но очень отчетливо. - Кин Тсучи, на основании закона о досрочном освобождении… «Что это?» - я почувствовала, что дрожу. Мужчина что-то читал и читал, перечисляя какие-то пункты, припоминая непонятные «факты»... - О чем он? Неужели…» - … А еще, учитывая ваше примерное поведение и отсутствие… «Неужели…» - в горле возник горький ком, и я с трудом проглотила его. - … Комиссия приняла решение о вашем досрочном освобождении. Поздравляю, мисс Тсучи. Я застыла с раскрытым ртом, не зная, что сказать, ведь мир перед глазами поплыл. - Тсучи, мать твою! Ты что, оглохла?! «Пиджак» положил руку на плечо начальника и что-то ему сказал в тихо. Тот сразу притих, сверля меня бешеным взглядом. - Я… Спасибо, сэр… Я не знаю, что сказать… - я пыталась себя сдерживать из последних сил, но слезы все-таки покатились по щекам. В каком-то полусне я подошла к столу, подписывала какие-то документы, что-то отвечала, потом, с кипой бумаг, в сопровождении охраны, вернулась в камеру за вещами. Охранник сказал, что отойдет на минуту, и, как только я осталась одна, то просто упала на койку, разрыдавшись. Я не могла больше сдерживаться. Вся боль, обида, унижение и ярость, копившиеся во мне эти невероятно долгие пять лет, вышли разом наружу. Всё, что я скрывала и душила в себе, вырвалось теперь на свободу… Мне отдали мою старую одежду, несколько баксов, ключи от дома и выпроводили за ворота тюрьмы. Поймав такси, я отправилась домой. Я смотрела на родной город, так изменившийся за пять лет, подставляла лицо яркому утреннему солнцу и пыталась привыкнуть к мысли, что я наконец-то свободна.