Science_officer's_log

Дорогой дневник. Количество вещей, которые мы ежедневно творим с капитаном, должно перерасти формат дневниковой прозы и дойти как минимум до ситкома. Теперь, когда оба мы позорным образом запустили ведение дневника, сложно восстановить хрупкую хронологию наших встреч. В какой именно раз мы смотрели фильм 2009 года? В тот ли раз я никак не мог настроиться на приятное совместное времяпрепровождение, и, когда капитан заставил меня кончить несколько раз подряд, выгибаться и стонать, я, еле очнувшись, увидел перед глазами его торжествующую усмешку? Когда мы романтично гуляли по району, который так для меня дорог, как по волшебной полузимней сказке, держась за руки, словно пожилая семейная пара, прожившая столько лет вместе - а всего за несколько минут до этого капитан доверчиво прижимался ко мне на заднем сидении, выгибаясь, и шепча: "С тобой я всегда чувствую себя подростком"? В какой момент я вышел из себя при мысли о том, как капитан ежедневно занимается сексом со своей супругой, с которой они планируют завести ребёнка? Для меня секс неразрывно связан с эмоциональным рядом, поэтому мне сложно воспринимать его иначе, чем акт возлюбленных, а эта мысль, пусть и логичная (не я супруг капитана, и у меня нет на него прав), всё же огорчительна. Всего за несколько дней до этого, словно предчувствуя этот срыв, я потерял контроль над своими действиями, и очнулся, прижимая к себе ошеломлённого капитана, не сразу поняв, что голос, приговаривающий: "Мой. МОЙ", - это мой голос. Я властен, эгоистичен и своеволен, но обычно я держу эти мысли и эти эмоции под контролем. Плохое самочувствие сорвало эту дверь с петель, и зверь вышел наружу. Судя по ошеломлённому виду капитана - и по тому, как он слабо пробормотал, что мне надо делать такое чаще, ему что-то понравилось. Хотелось бы мне знать, что. Или когда я задумался о своём, а потом, очнувшись, понял вдруг, что веду капитана на базу. А он - то ли от усталости (у него было чрезмерно много дел), то ли от изумления - не сопротивляется. Одно из самых ярких воспоминаний - наш секс, когда капитан, забывшись, буквально сползает с кровати под моими ритмичными толчками. А я могу думать только об одном: "Господи, господи, господи", - вбиваясь в него, без единой возможности оторвать взгляд от его распахнутого в "Ах, Спок, АХ" - рта. Я по-новому открыл для себя поцелуи. В самом начале они показались мне довольно глупым и чрезмерно влажным приложением к прикосновению к шее. Иногда они были мне умеренно приятны, иногда я относился к ним равнодушно, просто наслаждаясь близостью кэпа (которому поцелуи явно по душе), но в последнее время что-то изменилось, и поцелуи перешли в разряд обязательных и крайне приятных прикосновений. Мне нравится дотрагиваться губами до губ кэпа, мне нравится чередовать прикосновения губ и языка, нравится менять направление движения и задавать ритм - всё это похоже на попытку поймать волну. Но, кроме того, они стали для меня неожиданно необходимы. В первый раз я обратил на это внимание на курсах для юных офицеров ЗФ, которые посещали мы с капитаном. Мы сидели рядом среди большого количества людей, и меня немного сводила с ума невозможность дотронуться до кэпа, поцеловать его. Я понимал, что это было бы неуместно, но моё тело этого не понимало. Оно не понимало - совершенно. Я не понимал, отчего я не могу поцеловать его, спустить форму с его плеч и спуститься лёгкими поцелуями к ключицам. Телу казалось, что это совершенно естественно. Когда на базе мы смогли поцеловаться, это принесло нам обоим невероятное облегчение. Мы целовались в подъезде, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, слепо притягивая друг друга за талию, прислушиваясь, не идёт ли кто. Чужой подъезд, и у нас совершенно нет ни капли рассудительности в головах, только слепое желание целовать, целовать, целовать. "Когда-нибудь я напишу, что это был мой самый великий подвиг", - шепчу я слабо улыбающемуся кэпу, убирая руку из его штанов и стараясь отдышаться. У нас слишком мало времени, и надо остановиться и не начинать заново. Я мрачный и слабо соображающий, и кэп вдруг начинает хохотать в голос, и говорить что-то о том, как в старости мы напишем с ним книгу в соавторстве - что-то о том, как взять простой повод и загрузиться с нуля. Он хохочет едва ли не до слёз, и никак не может остановиться, и придумывает какие-то ещё смешные фразы для этой книги, и его продолжения, обыгрывая свойства наших с ним (в основном моего) характера, и я поражённо думаю: как этот человек может так искренне хохотать над тем, что заставляло всех моих знакомых ненавидеть меня и стараться переделать меня? Что с ним не так, как мне может быть настолько спокойно в его присутствии? Как два человека могут быть настолько счастливы без особых усилий с обеих сторон? В чём подвох? Но подвоха нет, и мне хочется молча прижаться к кэпу и зарыдать от счастья, но я боюсь успокоить его силой своих эмоций, поэтому мрачно отшучиваюсь и бурчу, когда он не перестаёт хохотать, поддерживая меня под руку, пока я хромаю. Мне хочется подчиняться, но отчего-то раз за разом я беру капитана, не спрашивая, словно какой-то механизм включается во мне, когда я вижу его. Мне хочется заставить его кричать, мне хочется заставить его забыть, кто он и где он, мне хочется раз за разом видеть, как он рефлекторно произносит моё имя, чувствуя приближающийся оргазм, мне хочется забрать его всего, смять его, втянуть в себя, закрыть его собой, превратить нас обоих в единое бесформенное пламя. Я знаю, что я могу это сделать - и сделаю. Неожиданная власть, которая понемногу начинает заполнять все сферы моей жизни. Я боюсь спросить, сможем ли мы когда-нибудь жить вместе, я боюсь спросить, отчего мы не живём вместе сейчас, потому что мне кажется таким естественным просыпаться рядом с капитаном и прекратить ложь, я ненавижу ложь, и всё во мне кричит от того, что мне приходится лгать, но страх услышать ответ сковывает мне язык, и я вдруг вижу выход: страстно и серьёзно я говорю капитану, что меня не интересует его мнение - мы будем жить вместе после пятидесяти лет. И у меня внезапно появляется, на что надеяться. Старость больше не страшит меня: я с тихим сумасшествием религиозного маньяка в любую свободную минуту начинаю высчитывать, сколько лет мне осталось до пятидесяти, и что мне следует сделать, чтобы моему пятидесятилетнему капитану было не страшно переехать ко мне, и быть со мной вместе. Я понимаю, что это религия для отчаявшегося, и стараюсь мягко отстранять эту часть жизни от моей текущей: глядя в будущее или прошлое, я теряю своё настоящее, а настоящее также полно открытий. В последнее время я привык подчинять - и в то же время я наслаждаюсь, прильнув к плечу капитана, ахаю, когда он толкает меня к входной двери, накидывается на меня и раздвигает мне ноги коленом. Для меня не имеет значения роль. Иногда, особенно на совещании сегодня, когда я не мог прогнать из головы образ кэпа между моих ног, его страстные вздохи звенели в моих ушах, и я подумал: не слишком ли я растворяюсь в нём, не доходим ли мы до любви-созависимости? Я пообещал себе больше времени посвящать своим заботам и интересам, и это успокоило меня. Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: могу ли я заботиться об этом человеке? Могу ли я быть для него хорошим спутником? И не могу дать однозначного ответа. Я хорош в кратких встречах, но откуда мне знать, каков я на переходе на длительные дистанции? Впрочем, у нас есть время - да и решать это, полагаю, должен не я. Меня мой спутник устраивает. Устраивает ли кэпа его спутник, решать ему. Он же хохочет, как ненормальный, когда я в плохом настроении пытаюсь вывести его из себя. И так хохочет, что я в результате тоже начинаю улыбаться. Откуда в нём столько сил? Даже сейчас, когда у него неприятности с работой, и он похож на встрёпанного молодого воробья, он находит время на меня - и силы на то, чтобы подбодрить меня. Я восхищаюсь им и уважаю его - бесконечно. Я привык целовать его на прощание, вчера никак не мог заснуть, потому что не чувствовал себя в праве мысленно лечь рядом с ним - не думаю, что это было бы уместно, учитывая их изменившееся положение вещей с супругой. Мысль, что капитан перестанет нуждаться во мне хотя бы в плане секса, пугает меня и заставляет чувствовать себя беспомощным - словно я сижу на краю водопада, опустив руки в воду, и смотрю, как вода утекает сквозь пальцы и с рёвом и грохотом падает вниз с головокружительной высоты. Учитывая мою всё возрастающую зависимость от капитана, я полагаю, следует каким-то образом повлиять на ситуацию, взять её под контроль. Взять себя в руки. Мысленно подготовить себя к мысли, что всё это может попросту закончиться. И в то же время обеспечивать себе страховку, когда твой партнёр доверчиво падает вместе с тобой, трусливо и неправильно. Я недоверчив по природе. Но какой смысл капитану лгать? Я не самый восхитительный человек в мире, и, право слово, разве что настоящие эмоции могут закрыть глаза (или открыть глаза) на то, что я что-то из себя представляю. Я вижу, как моё недоверие огорчает капитана, заставляет его растеряться. Как ещё ему доказать, что он любит именно меня? Никак. Я чувствую его растерянность, как свою, и мне страшно жаль, что это происходит, что я не могу принимать вещи такими, какие они есть. Мне хочется показать капитану, как я вижу это, но меня самого пугает этот металлический раскалённый смятый ком ярости и ревности, вой смертельно раненного, но готового биться до последнего зверя. Как мне объяснить ему, что я понимаю, но я просто другой? В то же время мысль о том, что я понимаю, успокаивает меня. Разум должен править телом, а не наоборот. Всё это - достаточно тяжёлые мысли, и я предпочёл бы думать о том, как я, целуя капитана в последнюю из наших встреч, думал с восхищением: "Неужели это на самом деле? Как это может быть на самом деле? Это слишком хорошо". Вчера, когда я сидел дома один, думая о наших отношениях, я вдруг понял, как много у нас общих воспоминаний, общих вещей, запахов, вкусов, получивших для нас особое, почти мифологическое значение. Когда их успело стать так много? И как это получилось? Мой пояс, который капитан в самом начале никак не мог расстегнуть. Мой галстук - единственное, что на мне осталось в какой-то из первых наших постельных экспериментов. Мазь от синяков, когда меня сорвало, и я оставил на шее кэпа синяки невероятного цвета и размера - на одном из шарфов кэпа до сих пор осталась зубная паста. Запахи, вкусы, звуки, песни. Воспоминания. Ощущения. Я могу воскресить их в своём сознании вплоть до мелочей, и они будут биться во мне, как многоголосые призраки - восхитительные, реальные, будто наяву. Мы творим свою историю на двоих, и она имеет значение только для нас двоих. У меня на пальце сияет кольцо, и я каждый раз поражаюсь, видя на пальце кэпа такое же кольцо, но с другими буквами - буквами его имени. Я настолько быстро привык к своим выгравированным буквам, что мне странно видеть на кольце иные: "KIRK". Мне странно, что никто не знает про нас, хотя в то же время мне совершенно наплевать, что происходит со всем остальным населением этой планеты. Они могут исчезнуть; сомнительно, что я замечу это в первый день. Я немного тону в этих отношениях. И, думаю... К чёрту страховку. Это один из немногих людей, которым я верю. Я бы доверил капитану свою жизнь. Когда люди говорят это, они имеют в виду, что доверили бы жизнь на краткий промежуток, когда жизнью жертвуют. А как насчёт продолжительного времени? Кто знает. Что загадывать. Но мне нравится мысль о жизни после пятидесяти лет. Крайне нравится.

Я устал, но мы счастливы. Spock out.