Just fuck it

Я всё прощу, если это ты

      — Не надо, — Томас прикрывает ладонью рот и отворачивается, когда я прижимаю его к стене и пытаюсь поцеловать. Только что я выдохнул ему в ухо что-то вроде «Я боготворю тебя», и это было глупо даже для меня, но скажу больше — это было правдой. После трёх бутылок крепкого тёмного пива я говорю только правду. Я ещё не научился пить без последствий, так что вот вам — обжимания в туалете, почему нет. Я хватаюсь пальцами за ткань его рубашки, горячо дыша ему в шею, и пытаюсь заставить его посмотреть на меня, но нет — он отворачивается и упирается свободной рукой в моё плечо.       — Членосос! — вполне отчётливо вырывается из зажатого ладонью рта, и он жмурится с неприкрытым отчаянием, а я чувствую, как меня прошибает дрожь, и — к чёрту всё — мои пальцы накрывают его пах и сжимают через ткань брюк. Томас дёргается, но я придерживаю его за плечо другой рукой — уйти ему не удаётся, и он награждает меня умоляюще-ненавидящим взглядом. Да, кажется, он выражает именно это. Но я слишком пьян и решителен, чтобы отступать, я и так ждал слишком долго, бла-бла, ну вы поняли, я хочу его.       — Крэйг, не надо, — кое-как выдыхает он, отнимая ладонь ото рта и глядя прямо в мои глаза.       — Почему? — я продолжаю вести себя, как дурачок, наклоняясь ещё ближе к его лицу и продолжая поглаживать его пах. Он сглатывает и совершенно непредусмотрительно облизывает свои губы…       — Ты не можешь по-другому? — с упрёком срывается с этих губ. Я с усилием поднимаю взгляд на его глаза и прямолинейно говорю:       — Я хочу так.       — А я не хочу так, — в тон выдыхает он и сжимает пальцы на моём плече, и долго смотрит на меня, как будто ожидая, что я сам приду к просветлению. Я хмурюсь, думая лишь о том, что, может, я был слишком груб, и всё дело в этом. Я отнимаю руку от его паха и нежно скольжу по его бедру, другой рукой касаясь его шеи, аккуратно забираясь пальцами под измятый воротничок рубашки, и Томас шумно выдыхает и прикрывает глаза, когда я вновь наклоняюсь и целую куда-то в ухо, касаясь языком мочки и вбирая её в рот. Я чувствую его дыхание совсем рядом, чувствую, как обе его руки оказываются у меня на плечах, но уже не пытаются отстранить меня. Нежность работает. Твик научил меня, что нежность работает.       — Идиот, — слышу шёпот рядом со своим ухом, — Крэйг — мать твою в рот! — кхм, прости… но какой же ты идиот.       Я отрываюсь от его уха и напарываюсь на уставший взгляд его грязно-зелёных глаз. Он улыбается краем губ и молчит, и его руки где-то на моей груди, гладят поверх футболки, забравшись под расстёгнутую толстовку. Я смотрю на это и думаю — и кто из нас идиот? Всё просто — если бы он не хотел этого, я бы к нему не лез. Но я всё вижу в его глазах. По крайней мере — это я вижу. Когда он закусывает губу и хмурится, когда отворачивается, не давая поцеловать себя, — я же вижу, что он хочет. Я не вижу другого — для чего он себя так мучает? Предложи он мне встречаться — я бы, может быть, согласился. Но никто мне ещё такого не предлагал. И я никому — тоже. Я не настолько в себе уверен. Хм, а это сойдёт за откровения за пятьсот, правда?       — И что потом? — спрашивает он, когда я уже наклоняюсь к его губам. Мне приходится затормозить, чтобы, глядя на его губы, ответить:       — Всё, что захочешь.       Он усмехается, такой ответ его злит, такой ответ не включает в себя ничего конкретного, и я это знаю. Подобный ответ не ложь, потому что я правда сделал бы всё, что он захотел бы. Но этот ответ пустой — потому что он никогда ни о чём не попросит. Но мне надоедает тянуть резину, и я наконец завершаю начатое — целую его в приоткрытые губы и отчётливо слышу, как через пару секунд он мычит мне в губы «Педик», и я не знаю, Туретт это или его самодеятельность, и мне плевать, я прижимаюсь к нему, беспорядочно шаря руками по его телу, и чувствую, как его собственные руки обнимают меня за шею, а губы и язык отвечают на поцелуй. И я чувствую, как сильно кружится моя голова — не от пива, но от его близости, от того, что я наконец целую его, и ему это нравится. Пусть он называет меня идиотом и педиком — ему это нравится. Я ведь чувствую, как он сам сильнее прижимает меня к себе. Ведь я помню, как он сам иногда клал руку мне на колено и сразу одёргивал, как будто боясь чего-то. Но он ведь знает меня достаточно хорошо, чего он может бояться?       — Крэйг, — выдыхает он, когда я отстраняюсь, чтобы вдохнуть. Ну, конечно, сейчас я буду в очередной раз идиотом, хотя его идиотизма в этом не меньше. Но он смотрит на меня, и я вижу в его глазах желание и блеск, как следствие нескольких выпитых бутылок тёмного пива. Обычно он не пьёт, разумеется. Ведь он не я, он хороший и правильный. Но сегодня праздник, и плевать, который из них, это просто повод. Его мать уехала куда-то на выходные — вот тебе праздник. Я жду, когда он выдохнет мне в лицо какое-нибудь ругательство, но он молчит, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц, и держится руками за мои плечи.       — Прости, — зачем-то выдыхаю я.       — Пошёл ты, — с улыбкой отвечает он, — ты — сукин сын! — никогда не — отсоси! — не изменишься, — он морщит нос, как делает всегда после Туретта, и шумно выдыхает мне в подбородок. И я не задумываюсь над тем, что он хотел сказать, там было слово «отсоси», и этого более чем достаточно.       — Пойдём, — я тяну его на себя и, хоть убейте, не могу вспомнить, какого чёрта мы вообще оказались в уборной, но это уже неважно, пора подняться наверх и опробовать простыни на его кровати. Я держу его руки в своих руках, и он не пытается затормозить меня, но спрашивает:       — Куда? — интересно, а сам как думаешь? Я облизываю губы и с почти физическим удовольствием говорю:       — Хочу отсосать тебе.       — Не удивлён, — с не меньшим удовольствием отвечает он.       Через несколько минут шатаний по его дому мы наконец оказываемся в его комнате, и никто не догадывается включить свет, я спотыкаюсь о кровать, и мы оба валимся на неё, Томас оказывается сверху, а его запястья всё ещё в моих руках. Я слышу пару сдавленных ругательств и непонятное шевеление, когда он наконец вырывается из моих рук и перекатывается к краю кровати, нашаривая выключатель стоящей на тумбочке тусклой лампы.       — Что ты делаешь? — спрашиваю я, приподнимаясь на локтях и глядя в его лицо. Он щурится, медленно расстёгивая верхнюю пуговицу своей рубашки, и говорит:       — Хочу посмотреть, как ты будешь сосать мне.       О да, маленький извращенец. Я ухмыляюсь и облизываю губы. Если он думает, что это меня смущает, он охуенно так ошибается. Я скидываю с себя толстовку, отбрасывая её на пол, придвигаюсь к нему, кладя руки на его согнутые ноги, и развожу их в стороны. Его взгляд затуманен, но мне всё ещё видится в нём какое-то напряжение, как будто в любую секунду он может вскочить, как ошпаренный, и осознать вдруг, что это ему не нужно. Я очень надеюсь, что этого не случится. Тогда я и впрямь почувствую себя идиотом и пожалею, что провёл это время не с Твиком, с которым всё понятно и просто, и — безотказно. Но всё равно не так.       Но — к чёрту.       Я наклоняюсь и целую его, пока мои руки расправляются с молнией на его брюках, и он снова обнимает меня за шею и всё активнее орудует языком. Почему я не догадался споить его раньше? Зачем я так долго тянул с тем, чего мы оба всегда хотели? Он прав — я действительно идиот. Но, когда мои пальцы наконец встречаются с его членом, — ничего уже не имеет значения. Я чувствую, как он возбуждён, хоть и пытался это до последнего скрыть, я чувствую, как он сильнее обнимает меня и сжимает в кулак ткань футболки на моей спине, а затем и вовсе задирает её, и тут же она отправляется на пол. Его рубашка тоже держится недолго, все пуговицы идут к чёрту, парочку я, кажется, оторвал, и завтра он мне это припомнит, но сейчас — я глажу его шею, скольжу ниже, к ключицам, к груди, изучая пальцами его кожу, ниже, возвращаюсь к его члену, сжимаю у основания и трусь собственным пахом о его бедро. Он что-то выстанывает мне в губы, но я не могу различить уже — ругательство это или нежность. И я согласен на всё. Я отрываюсь от его губ, глажу одной рукой его по щеке, другой активно надрачивая его член. И он смотрит на меня полузакрытыми глазами, и на выдохе у него вырывается:       — Я хочу тебя, — и он вновь морщит нос, а я смеюсь и, поцеловав его в шею, опускаюсь к его члену, чтобы наконец исполнить обещанное. Он вздрагивает, когда я впервые касаюсь головки губами, а потом целиком беру её в рот, прохожусь по ней языком, с удовольствием отмечая про себя, что мои ожидания не обманули меня — его член толстый и приятный на вкус. Чёрт, да, я пьян, и я давно мечтал отсосать ему, так что могу позволить себе в мыслях и не такие пошлости. Я чувствую, как его пальцы опускаются на мой затылок и поглаживают волосы, а моя собственная рука уже успела освободить из джинсов мой член, которому вообще-то не терпится оказаться хотя бы во рту Томаса, не говоря уже о его милой заднице, но с этим придётся пока подождать.       Я набираю скорость, чувствуя, как сжимаются пальцы на моём затылке, и откуда-то сверху, с его губ, срывается полустон. Я уверен, он смотрит и получает нихуёвое удовольствием, я бы тоже посмотрел, как он будет сосать мне, прерываясь только на сглатывание слюны и на ругательства. О боже, я представляю себе слишком ярко и чуть не кончаю в руку, но я не могу облажаться настолько, господи, не могу.       — Дерьмо! Член тебе в рот! — я слышу, как он всхлипывает, тщетно пытаясь зажать рот рукой, другой всё сильнее надавливая на мой затылок, вынуждая заглатывать по самое не хочу. Да, такой страсти от Твика не дождёшься. К чёрту Твика. Я слишком устал от нежности, с Томом совсем другое — он как будто всё ещё борется со мной, сомневается, но уже не может ничего сделать, не может отступить и прогнать меня — боже мой, да он стонет и изысканно ругается, чем возбуждает меня ещё больше, и я не имею понятия, как не кончить прямо так — себе в руку, на его простыни, с его членом во рту. Прекрасно. Он выкрикивает что-то вроде «Выебать тебя шлангом, пидр» и кончает, а я пытаюсь не подавиться, пока он всё ещё держит руку на моей голове, не давая отстраниться и выплюнуть. Что ж, это я заслужил. Он наконец ослабляет руку, и я медленно отстраняюсь, ещё раз пройдясь языком по всей длине и сорвав с его губ ещё один шумный вздох. Я облизываю губы и смотрю в его раскрасневшееся лицо.       — Не хочешь помочь мне? — спрашиваю я, проходясь пальцами по своему всё ещё возбуждённому члену, и он опускает взгляд и смотрит, как я дрочу, и закусывает губу, и вдруг наклоняется вперёд, хватая меня за шею, и впивается в мои губы, и я разделяю с ним вкус его горьковатой спермы.       Мы целуемся долго, его руки наглаживают меня, скользя с плеч по груди и ниже, и наконец его пальцы встречаются с моими, и он едва заметно вздрагивает, не разрывая поцелуя, когда его пальцы обводят головку, ниже, к основанию, и я убираю свои, позволяя его руке обхватить мой член. Мы целуемся, наши тела совсем близко, мы просто сидим, запутавшись в ногах друг друга, и его рука всё смелее двигается от основания до головки, то плавно, то резко, но одинаково охуенно. Я не успеваю следить за тем, что делают мои собственные руки — вроде бы обнимают его, ерошат волосы, гладят по шее, я чувствую, какой горячей и влажной от пота стала его спина, и я прижимаюсь к нему и с удовольствием посасываю его язык, когда оргазм наконец накрывает меня, сколько бы я не пытался сдерживаться, это уже предел — я кончаю от его руки и, чёрт возьми, я и правда счастлив. Я тяжело дышу и обнимаю его за шею, когда он отстраняется, чтобы взглянуть на сперму на своих пальцах и на простынях, а потом на меня — своими полузакрытыми тёмными глазами — и с пьяной улыбкой выдохнуть:       — Завтра кто-то идёт в прачечную.       Я не сдерживаюсь от усмешки и, сощурившись, с удовольствием говорю, поглаживая его шею:       — Только с тобой.       Он молчит, он закрывает глаза и откидывается на подушку, утягивая с собой меня. И, упав рядом с ним, я не думаю ни о чём, кроме похода в прачечную. Я не думаю о том, что это, возможно, одна из самых счастливых моих ночей с Томасом, потому что — единственная. Потому что завтра утром он вспомнит, что должен со мной бороться, что подчиниться — это не в его правилах, что он не может довериться полностью — даже мне. Он положит руку мне на колено и на этот раз не станет убирать её через несколько секунд, он будет гладить меня по колену и говорить о том, что нам надо забыть случившееся. Что этого больше не будет. Что он не педик. И прочую чушь, и прочий самообман. И в какой-то момент я не выдержу и возьму его почти силой. И он обидится на меня на всю жизнь. Или хотя бы на ближайшее десятилетие. За то, что я просто наконец реализую то, чего мы оба давно хотели. А может, он обидится за то, что я так и не предложу быть вместе. И, прекрасно предвидя это, он станет наглаживать меня по коленке и говорить о том, что нам стоит забыть, — потому что не захочет показать своей слабости и решит обрубить все концы первым. Это было бы в его стиле. Я думаю… Стоп, откуда эта херня в моей голове?       К чёрту. Завтра прачечная. Будущее не имеет значения.       Я засыпаю, прижимаясь к его часто вздымающейся груди.