Теория заблуждений

      В этом году первый снег в Лондоне сорвался двадцатого декабря. Неожиданно, шелестевший с самого утра обложной меленький дождик, затих, и в воздухе закружились первые робкие снежинки, словно напоминая людям о приближающемся светлом празднике Рождества.       Только Джону Ватсону не было никакого дела до Рождества. И до снега ему тоже дела не было. Вернее, он его даже не замечал, с головой погруженный в заполнение бесконечных формуляров и бланков. Эта часть работы доктора всегда приводила его в глухое раздражение. И даже не потому, что скучно и нудно, а потому, что забирает большое количество времени, которое он мог бы посвятить своим пациентам.       Ну, хорошо. Одному-единственному пациенту.       Дожив до тридцати четырех лет, Джон всегда старался быть честным, по крайней мере, с самим собой.       Доктором он был хорошим, даже очень хорошим. Оконченный с отличием университет и суровая практика в течение трех лет в Афганистане, куда он пошел добровольно, чтобы, как ему тогда казалось, «хлебнуть настоящей жизни», вполне это доказывали. Да и здесь, в небольшой частной клинике на окраине Лондона, Джона Ватсона уважали именно за профессионализм, а еще за ту неподдающуюся никакой логике врачебную «чуйку», когда навскидку поставленный невысоким светловолосым доктором диагноз оказывался верным в девяноста девяти процентах случаев.       Несмотря на то, что после возвращения из Афганистана работал Джон всего чуть более полугода, на запись именно к нему тянулась целая очередь больных.       Этот мужчина был одним из его первых пациентов. Уже пожилой, но еще крепкий и жилистый, он жаловался на слабость, отеки и появляющиеся время от времени по всему телу небольшие, но очень болезненные гематомы.       Джону хватило одного взгляда, чтобы заподозрить неладное. Анализы только подтвердили его догадку. Рак. Сделать было уже ничего нельзя.       Даже пройдя войну и не раз заглядывая в лицо смерти, Джон так и не смог привыкнуть к ее ехидному оскалу. Неважно какой она была – внезапной или вот такой – мучительно-затяжной, отсроченной, но от этого не менее страшной. И если бесконечно заполнение всевозможных бланков его просто раздражало, то выносить приговор, глядя в глаза, полные жажды жизни и надежды, он ненавидел до глухой, затаенной ярости.       Ну почему все так! Почему наряду с изобретением новых, порой совершенно невероятных машин и приборов, ученые до сих пор не нашли лекарства от этой страшной болячки!       Пациент Джона удивил. Редко когда люди, услышав собственный приговор, способны взять себя в руки. Это мужчина не только смог, но еще и сам попытался приободрить смущенного и расстроенного доктора.       С тех пор прошло почти полгода.       Джон сделал все возможное. Только одного, как профессионал, он не должен был делать – привязываться к своему пациенту.       И вот теперь, он ерзал в кресле, досадливо поглядывая на часы. До обхода было еще уйма времени, но его с неодолимой силой тянуло в четвертую палату. Лишний раз проверить, все ли в порядке. К сожалению, у его друга осталось совсем мало времени, и именно сегодня он хотел поговорить с ним о чем-то важном. Или просто помолчать, не тяготясь уютной тишиной.       Наконец, все карты были заполнены, и Джон поторопился до обхода заскочить в давно знакомую палату.       - Привет, дружище! Ну, как ты сегодня?       - Да все так же, доктор, - друг смешливо щурился, кивая на стоящий около кровати стул. – Присядешь? Есть минутка?       Джон кивнул, сел, одновременно, чисто рефлекторно, перехватывая исхудавшее запястье и отсчитывая пульс. Его веселый пациент поморщился.       - Брось. Не для того я тебя позвал. Я поговорить с тобой хотел по важному вопросу. Джон, - он замялся, подыскивая слова, - я знаю, что у меня осталось совсем мало времени. Не спорь! Ты ведь тоже это знаешь и всегда знал... Так уж сложилось, что у меня никого не осталось в этой жизни. Знаешь, чего я на самом деле испугался в тот день, когда узнал о своей болезни? Одиночества. Что буду вот так лежать в одной из палат какой-нибудь клиники, и мне не понадобится вот этот вот стул, на котором ты сидишь. Стул для посетителей.       - О чем ты говоришь! – Джон неловко поерзал, на вышеупомянутом стуле. – Ты известный ученый! У тебя столько коллег и благодарных учеников... Ты совершил огромный вклад в науку!       - И сколько из них пришли за это время ко мне, Джон? – его собеседник с легкой улыбкой качнул головой. – Не-е-е-т. Это все не то. Только ты был со мной все это время, не потому, что что-то мне должен, или чего-то хочешь от меня, а просто так. Это – бесценный подарок для меня, Джон. И я хочу сделать ответный жест.       Джон замахал руками, отнекиваясь, нес какую-то чушь, про то, что он непременно поправится и не стоит оскорблять их хорошие отношения никому не нужными подачками.       С усталой улыбкой пациент четвертой палаты прикрыл глаза, позволяя ему высказаться. Когда, запутавшись в убеждениях, и идя уже по второму кругу, Джон затих, он продолжил прерванный диалог.       - Ты как сын мне, Джон. Более того, ты так похож на моего бедного мальчика. Часто я задумываюсь о том, что если бы я уделял больше времени ему, а не науке, он тоже мог бы стать хорошим человеком. Но я был занят только собой. Не уследил. Не сберег. И жена моя так до смерти и не простила меня. Так что, считай, я искупаю свой долг. Когда меня не станет, не отказывайся от моего подарка, Джон. Считай это моей последней волей и последней к тебе просьбой.       Что тут можно было возразить? Джон кивнул, приступая к обычному ежедневному осмотру.       Его друга не стало утром двадцать второго декабря. А двадцать третьего, он, все еще смущаясь, сидел перед невысоким, полноватым нотариусом, который должен был посвятить его в условия завещания.       - Правильно ли я понял, вас, мистер Джексон, что в наследство я получаю дом?       - Абсолютно правильно, мистер Ватсон. Дом и земля, на которой он расположен в вашем полном распоряжении. Кроме этого, вы получаете уникальную библиотеку моего покойного клиента и небольшой счет в банке, примерно половина которого уйдет на оплату долгов и налогов. В силу свою завещание вступит по истечение полугода с момента смерти моего клиента.       Джон только вздохнул. Честно признаться, его очень радовала перспектива обрести, наконец, крышу над головой. Нынешняя съемная квартира сидела, казалось, уже в печенках, а снять что-либо приличное – не хватало средств. Получить целый дом, пусть и в пригороде, было замечательно и решало сразу огромное количество проблем. Вот только ждать полгода…       - Кроме того, в завещании отдельно оговорено, что вы, до вступления в силу завещания, можете жить в доме, однако, без права его продавать или же как-либо иначе распоряжаться имуществом.       Джон встрепенулся, в который раз поражаясь предусмотрительности и заботе своего друга. Хотя они никогда и не говорили о личных проблемах Джона, он как-то умудрился все узнать. Узнать, и позаботится даже о мелочах. К горлу немедленно подступил ком.       - Однако… Насчет этой оговорки… Существуют определенные затруднения, мистер Ватсон.       - Какие же? – Джон с трудом вынырнул из воспоминаний.       - Ваш друг и мой клиент долгое время не жил в доме, и чтобы он не простаивал, сдал его сроком на два года. И срок аренды истекает как раз через полгода, к моменту вступления вас в наследство.       Джон разочарованно вздохнул. Вот и переехал.       - То есть, дом сдан в аренду? И въехать туда прямо сейчас я не могу?       - Ну почему, можете.       - То есть как? – Джон изо всех сил старался успевать за витиеватой канвой разговора.       - Сдана только половина дома. Та, в которой находится библиотека. Вторая половина – совершенно свободна и в полном вашем распоряжении.       - Ага. То есть, если я решу переехать прямо сейчас, то в течение полугода я буду делить крышу над головой с соседями? Я правильно понял?       - Абсолютно правильно, мистер Ватсон.       - Это же замечательно! Вы, знаете, соседи меня не смущают. К тому же, я думаю, что будет даже веселее осваиваться на новом месте.       - На вашем месте, я бы так не радовался, мистер Ватсон, - вздохнул нотариус. - Вы даже приблизительно не знаете, что вас ожидает.