Навыки в любви

-Белка,- влетает в квартиру Вовка и радостно кричит, подхватывая подругу на руки и кружа в узком коридоре, пару раз задевая ее спиной стену. Позади него стоит веселый Валера и довольный Маратик, у которого запечатлелись  улыбка от уха до уха, да вселенское счастье на хитром лице. Когда друг ставит ее на пол, она, все еще покачиваясь, обнимает Марата, прижимая вымахавшего мальчишку к себе за шею. Смеется. Искренне счастливая. -Боже, это что за прелесть, - она дергает его за края усов и хохочет, заразительно, что Вовка и сам сдержаться не может. -Иди ты,- отмахивается от нее Суворов,- после Афгана сбривать не хочу. Пусть останутся как памятная дань погибшим товарищам. Бэлла вмиг становится серьезной, снова подлетает с объятиями к другу, прижимаются крепко друг другу, она утыкается лбом в его плечо и шепчет, как рада, что с ним все хорошо, и как она боялась, что привезут его в цинковом гробу, если не в черном мешке. Костя стоит, плечом прижавшись к стене, смотрит на все это, окидывая глазами всех. И ревнует. Сам себе признаваться не хочет, что ревнует к Адидасу, но где-то в районе от горла и до грудной клетки, какое-то чувство неприятно царапает мышечные ткани. Или кости. Черт его дери, неважно это все. Важно лишь только то, что Вова ее сейчас обнимает, по волосам успокаивающе поглаживает. А Вова лучше, чем он, больше подходит для Бэлки. Из приличной интеллигентной семьи, дома денег куры не клюют, войну прошел, ветеран, мать его, в орденах стоит. Во всех смыслах чистый, спортивный, еще и с усами с этими, по-модному дурацкими. А Кащей что? Угашенный чернушкой и спиртом автор? -Ну все, прекращаем слезные встречи, - театрально кричит Кащей, улыбается,- иди сюда, рожа автоматная, обними меня тоже. Суворов снова улыбается, обнимает друга старого, похлопывают друг друга по спине, фразами перекидываются. Бэлла мальчишек на кухню гонит, чтобы в дверях не стояли. А сама стоит и думает, какой бы предлог придумать, чтобы с Вовкой остаться наедине, поговорить. И по глазам друга, что взгляды редкие кидает на нее, такие же желания видит. Разговор будет серьезный. Бэлла по шкафчикам показательно лазит, откроет – закроет, вздыхает грустно: -Кость, у меня вино кончилось, сходи – купи. -Пусть Турбо сбегает,- отмахивается мужчина. -Валера,- блондинка специально выделяет имя парня, напоминая, что у нее дома не будет места для их кличек,- не знает, что я пью. Сходи сам, пожалуйста. Кащей ворчит, не довольствуется ситуацией, но встает и идет в магазин. Попросила же. Турбо, словно понимает, что к чему, тянет Маратика на балкон – покурить. Вовка это спускает с рук, поворачивается к девушке и спрашивает: -Ну что? Рассказывай. Правду говорят, что Кащей чернушкой через день гасится, да бухает как не в себя? Бэлла лишь кивает, шумно выдыхает и оседает на близ стоящий стул. -Раньше такого не было. Баловался, конечно, но, чтобы так…- не парень, уже мужчина, потирает усы, думает о чем-то. -Помоги мне, Вов, я не знаю, что делать,- девушка устало прикрывает глаза,- он обещает каждый раз, но постоянно одно и то же. Говорит, что зависимостей нет, но что это тогда? Я так устала. -Я говорил же, что он не пара тебе, Бэл,- берет ее за руки, смотрит в светлое худое лицо и прижимает к себе, как сестру,- Белка, ну чего ты. Помогу я тебе. Хочешь, Кащея твоего, на цепь посажу, как в сказке,  к батарее привяжу, буду держать там, пока зависимость не пройдет, ну. Блондинка смеется и верит другу. Вовка пришел, Вовка рядом. Кажется, что все изменилось. -А Турбо, Валера,- делает поправку Суворов,- чего с вами? Костя, что ли добреть стал? -Нет,- мотает головой девушка,- мое решение. Парень, хороший, вроде, напомнил мне, как Костя так мотался в его возрасте. А потом жизнь себе испортил. Может, так поступок хоть хороший сделаю, карму почищу? -Карма,- протягивает друг,- это хорошо. Нужно тоже своей заняться. -Хватит шушукаться,- залетает Маратик на кухню, - я уже задолбался курить. Холодно, вообще-то. Девушка накрывает на стол, доставая бокалы, а Марату чай наливает. Тот тоже просит ему налить, но быстро получает от брата по шее. Возвращается Костя из магазина с несколькими бутылками ее любимого вина. «На будущее»,- кивает мужчина, явно заботясь о том, чтобы снова не быть посыльным. Чуть опасливо оглядывает Адидаса, Бэллу и садится тоже за стол, только парням по рюмкам водку разливает. Ребята сидят несколько часов, выпивают, разговаривают. Маратик с грустным видом потягивает свой чай, максимум, что разрешили подростку – пару бокалов вина. «Я че баба, что ли»,- пробубнел тот, но от напитка не отказался. Бэлла с Валерой особо не пьют, она – умело контролирует свою дозировку, он – опасается пить при Старших. Да мало ли что, еще по фанере получит. Когда захмелевший Володя с таким же братцем ушли домой, Костя уходит спать. Бэлла же идет в гостиную, сославшись на то, что хочет почитать. Подходит к большому книжному шкафу, занимающему всю стену, до потолка. Проводит рукой по корешкам книг, делает выбор. Останавливается на невзрачном сборнике с пожелтевшими листками. Сказки. И чуть улыбнувшись, залазит в кресло, поджимая под себя ноги. Девушка всей душой любила такие вечера. За окном метель, начала декабря, тихонечко воет вьюга. Дома тепло, уютно светится желтым лампа в хрустальной люстре. Все как в детстве, только сложнее. -Столько книг, как в библиотеке,- в комнату заходит Валера, осматривая книжный шкаф, и садится на диван. -Да,- кивает блондинка и пожимает плечами,- бабушка с детства читать приучила, теперь это как своеобразный наркотик. -Получается, у него чернушка, а у тебя книги,- она лишь горько усмехается, - странная ты, Бэл. -Отчего же?- спокойно улыбается она,- Книги – это хорошо, развивают словарный запас, критическое мышление. А еще иногда так здорово уйти от реальности, погрузившись в другой мир,- и добавляет,- и еще. Я училась на филолога, учителем работала, это тоже некоторые привычки прививает. -Учителем?- удивленно поднимает брови Валера,- А чего ушла? -Дети нынче сложные, нервно с ними работать,- морщится девушка. -Моя мамка тоже раньше учителем работала. Историю преподавала, пока пить не начала,- задумчиво рассказывает парень, Бэлла лишь сочувственно улыбается,-  в молодости красивая даже была. -К сожалению, как говорила моя бабушка, пути Господни неисповедимы. Но и мы сами строим себя. Наше будущее – череда наших выборов и решений. -Твоя бабушка была верующая? В Союзе раньше не поощряли религиозность же?- он закидывает руку под голову и поворачивается в сторону блондинки, отчего-то хочется поговорить с ней, узнать ее лучше. -Моя бабушка была католичкой, читала библию на древнегерманском языке, нас к этому приучала. Раньше время было такое, что людям важно было во что-то верить, в справедливое, вышестоящее. Сначала революция, потом ссылки, голод, война. Вера в Бога и выручала только,- объясняет Бэлла. Анна Германовна была удивительная женщина, с удивительно сложной судьбой. Рожденная в Российской Империи в конце тысяча девятьсот первого года в знатной семье, имеющая большое поместье, тысячи голов различного скота, обучалась у лучших гувернанток наукам и языкам. Семья была богатая, но отец жестокий, скупой. Не жалел только денег на образование, знала Александра Германовна восемь языков, свободно на них выражалась. В двенадцать лет потеряла мать. Та, во время одного из визита нищих попрошаек, женщины, что просила детям помочь, отдала ей целую буханку хлеба, а не половину, как было в семье положено. Булки тогда большие были, по локоть руки. Отец тогда мать избивать начал, той неудачно прилетело в висок, и она скоропостижно скончалась. Во время гражданской войны, уже выданная замуж за ровесника своего отца, стояла возле стены под дулами автоматов красных сутками, пока те золото требовали, с которым отец куда-то пропал. Кто-то в обмороки падал, кто-то в туалет под себя ходил, кого-то и расстреливали даже. Только видели, что белые скачут – красные сразу же в бег, думали, ну слава Богу, свои, как история повторялась. Всем золото нужно было, не было ни своих, ни чужих. Братья, сестры успели мигрировать, кто в Канаду, кто в Германию. А она мужа оставить не смогла. Затем ссылка в Норильск с детьми была, в которой уже взрослая Александра схоронила двоих детей. Отца расстреляли, мужа на каторгу отправили, с которой он лишь одно письмо прислать успел. А двухлетний Яшенька и восьмимесячная Анечка остались лежать в холодной северной земле. Выжили лишь Петенька и Софийка, что постарше были. В ссылке были голодные времена, тяжелые. Чтобы выжить как-то по помойкам ходили, картофельные отчистки собирали. В море ледяном заставляли рыбу ловить руками всех: и детей, и женщин, и мужчин. Хорошо, если надзиратель человечный, отвернется, позволяя, съесть рыбу пойманную. Целиком ели, сырую, с костями, еще живую. Затем война, работа в тылу. Уже после, спустя несколько лет после смерти Сталина, перебрались на окраину другого крупного сбирского города, получили паспорта, наконец-то. Софийка тогда в Германию уехала, оттуда в Канаду, к дядюшке уехала. Петя на Верочке женился, профессором стал. Хоть и не одобряла Александра Германовна этот союз, девчонка была из ярой коммунистической семьи, из села. Отец у нее был председателем колхоза. Но Петенька взбесился, «люблю – и все», Александре ничего не оставалось, как принять его сторону. Ей выбора полюбить не давали. Позже и у Веры с Петром старшая дочь родилась, как только новоиспеченная бабушка ее увидела, сразу разревелась. Так она была похожа на ее умершую девочку. Назвали ее Анной. Спустя семь лет родилась Бэлла, которую упросила Александра Германовна назвать в честь матери своей усопшей. Искренне любила внучек своих, сама воспитанием их занималась, пока родители работали. Затем в Казань отца перевели, в институт, куда вся семья и переехала. Анна, только университет закончила, как сразу мигрировать захотела, в чем вся семья ее поддержала. Сейчас общаются только переписками, в которых Анна младшую сестру умоляет вместе с семьей к ней переехать. Умерла Анна Германовна, когда Бэлле девятнадцать было. По конец уже разогнуться не могла, ссылка свое взяла. Бабушка и научила многому, главному: милосердию и пониманию. «Людям помогать нужно, когда рядом кто-то есть, и жить не сложно. Все мы дети Господни, все жить дружно должны». Бэлла помнит, как в детстве, еще в сибирском Красноярске, жили они в своем доме деревянном, с печкой. Бабушка пирогов настряпает, семечки в чугунной сковороде нажарит, вот и сидят они вдвоем, смотрят на осенний лес, что напротив дома был, и облака плывущие разглядывают. А в дожди бабушка песни пела, да сказки рассказывала. До сих пор Бэлла помнит колыбельную про мальчика в рождество, которая на древнегерманском пелась. -Какое у тебя самое счастливое воспоминание из детства? – спрашивает Бэлла, смотрит в глаза Валеры, улыбается. Тот голову чешет, задумывается, слегка улыбается. -Новый год, наверное. Мне было семь, наверное, в костюме зайчика был,- широко улыбается он,- отец в костюме, мать в платье, нарядная, накрашенная, с укладкой. Под куранты они шампанское пили, мне лимонад наливали, потом на горку пошли, фейерверки смотрели, а ночью под магнитофон танцевали. Утром я проснулся, а под елкой подарок – медвежонок плюшевый и машинка. -А потом?- осторожничает Бэлла и задерживает дыхание, слушая каждое слово. -А потом отец работу сменил, водителем надоело быть, на завод устроился, сказал, там платить больше будут. Пить начал. Сначала понемногу, потом все больше и больше, мать принуждать стал. Та сначала для аппетита, потом за компанию, а потом в запои,- грустно завершает Валера. -Как же ты рос? Один?- с сожалением интересуется блондинка. -С улицей. Меня улица воспитала,- парень смотрит ей прям в глаза, своими зелеными, щенячьими, наивными в ее голубые, пропитанные сочувствием. Она выдыхает, подходит к нему, тянет за руку и обнимает. Крепко, прижимая к себе. Турбо неловко закидывает руки ей на плечи, слегка поглаживая их. Но нет в этих объятиях чего-то намекающего на большее, они братские, сестринские. Даже нет, обнимает как ребенка, утешающе прижимая к себе. Поднимает голову, улыбается ему, вытягивая одну руку и поправляя его кудри. Валера лишь отмечает, что ее светлая макушка торчит чуть выше плеча его, а сама Бэлла хрупкая до того, что если в руках сожмешь – хрустнет. Где-то из коридора слышатся тихие шаги, на которые Бэлла освобождаясь из его объятий, идет навстречу. Виднеется силуэт заспанного Кащея. -Бэл, ну ты где? Иди ко мне,- мужчина растирает отлежавшую щеку и сонно зевает. -Читала,- поясняет ему,- я в душ и приду, иди спать. Валера готов поклясться, что слышит, как она его целует. Какое-то неведомое раздражение касается его тела, и он выключая свет, идет в выделенную ему спальню. Ложится на кровать, смотрит в окно, за которым метет снег. Отчего же ему так холодно и пусто стало, когда девушка руки свои от него убрала? И парень лишь удивляется, как быть приятной такой можно только. Милая, спокойная, с кроткой улыбкой и прямой спиной. Такая вся добрая, милосердная. В его окружении не было таких девушек. Были лишь такие, что ослепленные влюбленностью к плохим парням, вешались на них, поджидая их на дискотеках в ДК, что готовы был пиво и водку с ними пить, лишь бы рядом быть, да на улицах говорить: «А я вот с этим хожу». Как же так получилось, что это Кащею, торчку и вору досталась такая девушка?